Сюжеты Ельцинской эпохи
Шрифт:
Январь 2000 года.
Путин — президент большинства россиян. Остальные раздумывают
Ожидания, связанные с Путиным, в феврале 2000-го
В новое тысячелетие Россия входила с большим вопросительным знаком, формальную часть этой футурологической фигуры составлял вопрос, заданный остроумными иностранцами в Давосе в начале 2000 года: «Кто такой этот мистер Путин?».
Может быть, читатель, листающий эти страницы, уже знает, кто такой этот Путин. Осенью и зимой 1999–2000 годов Путин оставался то ли «черным ящиком», то ли «чистым листом» — его называли по-разному. И публицисты один за другим пытались в обход официальной пропаганды разобраться в путинской сущности — по тем ее признакам, которые казались существенными, а не фасадно-предвыборными.
Без пяти минут президент, Путин остается все такой же загадкой, как и в начале своего премьерского срока. Недостаток всякого знания рождает компенсаторные реакции — домыслы, анекдоты, прогнозы…
Политический фольклор уже начал осваивать новое явление, этот черный ящик по имени «Путин». Сразу пошли все эти «Распутин, два Путин…», «путина»… Становится популярной шутка «Это каким же должен быть новый президент, чтобы к прежнему относиться с любовью?» Есть в ней эдакий горделиво-трагический подтекст. У журналистов должно войти в обиход восклицание «Да ты что, путин тебе на язык!». Тоже, кстати, фраза с намеком на некоторые грядущие обстоятельства.
Ожидаемое закручивание гаек, кажется, воспринимается в некоторых интеллигентских кругах с мазохистским упоением. Неистребимый в России дух диссидентства, увядший при Ельцине, жаждет реванша за то, что предыдущая власть не создавала ну никаких условий для нормального честного диссидентства — просто не обращала на него внимания. Негодование и страх по поводу грядущей диктатуры высказываются с явным предвкушением, которое можно объяснить только одним: у советской интеллигенции собственная гордость, и общим аршином ее не измерить.
Другая, лоялистски настроенная интеллигенция выражает страхи в вопросно-риторической форме: «Вот всем хорош Владимир Владимирович… вот как бы он еще пообещал, что не будет делать того плохого, что про него говорят…» Робко просят развеять свои смутные сомнения и тревоги: дескать, если эти сомнения и тревоги развеять, то тогда уж мы точно его всемерно поддержим. Ну да ничего — и так поддержат.
Но все эти настроения происходят не от знания, что Путин именно такой, а от незнания, какой он. Для прогноза же лучше использовать какое ни на есть знание.
И что известно о Путине?
Если для Ельцина в момент восшествия на престол главными политическими аргументами были популярные лозунги (борьба с привилегиями, гласность и т. п.), то главным политическим аргументом Путина является высокий рейтинг, то есть… виртуальная популярность в чистом виде. Или даже так — вера всех (абсолютно всех, даже оппонентов) в его решающе высокий рейтинг. Неважно, как пройдут мартовские выборы: Путин уже состоялся как политик с высоким рейтингом, политик, получивший поддержку большинства населения.
В начале 1990-х люди шли за лозунгами, в конце 1990-х — за рейтингами.
Лозунг, при всей своей оберточности, все-таки вещь содержательная. Соответственно, лозунг возбуждает не только сторонников, но и оппонентов. Время Ельцина — это время политических баталий, в которых ему с большим трудом, на грани проигрыша (в 1991-м, в 1993-м, в 1996-м) удавалось добиваться незначительного, но все-таки решающего перевеса над оппонентами.
Лидер, располагающий небольшим перевесом, вынужден апеллировать к меньшинству. Общество с незначительным преобладанием большинства над меньшинством поневоле склоняется к культуре консенсуса — слишком все шатко. Такой была Россия в конце ельцинского срока. Этим объясняются, к примеру, ежегодные лояльные голосования Госдумы за правительственные бюджеты. Кремль считался с оппозиционной Думой, Дума отвечала взаимностью.
Если же лидер располагает поддержкой подавляющего большинства, то позиция остальных особой роли не играет. Легитимность, данная большинством, выглядит убедительнее процедурного регламента (который обычно выступает арбитром в состязании большинства с меньшинством).
Другими словами, если большинство — подавляющее, то санкция этого большинства становится важнее процедуры (что, кстати, и было проиллюстрировано в новом парламенте).
И наконец, политологический вывод из этих спекуляций таков. Ельцин, беспрестанно боровшийся хоть за какой-то перевес над оппонентами и получавший относительное большинство, вынужден был позиционировать себя как «президент всех россиян». Путин уже становится «президентом большинства россиян». А это предполагает несколько иной политический стиль, при котором санкция большинства важнее процедуры. Это не хорошо, не плохо — это извечный спор между целесообразностью и ритуалом.
Высокий рейтинг делает своего героя своим заложником. Стоит рейтингу качнуться вниз, как недруги сразу запоют о закате карьеры. Колебания рейтинга простительны середнячкам, а не лидерам. Поэтому рейтинг надо удерживать. Как?
Ну, во-первых, целесообразность выше ритуала (иначе: цель оправдывает средства). Во-вторых, есть и традиционные ритуальные способы, например популизм (не обязательно дешевый — можно и дорогой). Нужно сохранять популярность у большинства, которое раньше делилось на сторонников и «Отечества», и КПРФ, и кого угодно. Для такой всеядности нужна декларируемая и реальная неполитичность, политическая неопределенность образа.
Разве не таков Путин с самого начала и до сих пор? Мало кто заметил, но и. о. президента одновременно поддержал программу либеральных преобразований, выдвинутую правыми, и заговорил о необходимости усиления роли государства в экономике, что так ласкает слух левых. Самое интересное, что и то, и другое воспринимается как вещи перспективные и не противоречащие друг другу. Таков феномен неполитического образа Путина.
Про правительство Кириенко говорили, что это правительство технократов (имея в виду его неполитичность). Но Кириенко все-таки либерал. Путин — вот кто настоящий технократ (чтобы не повторяться, назвали это прагматизмом). Или был еще в моде центризм — Лужков все пытался использовать. Тоже как отрицание политизированности. А вот теперь настоящий центризм и наступил — в виде отрицания значимости политических флангов.
Следуя новомодной фольклорной традиции пугать будущее образами прошлого, можно назвать такой центризм «демократическим централизмом». Формально демократия при этом не заканчивается. Просто власть подавляющего большинства становится подавляющей властью, при которой, в принципе, можно даже получить санкцию большинства на демократический террор. Но это опять страхи от незнания.
Неполитичность путинского имиджа означает, что противостояние красных и белых, о необходимости которого весь прошлый век говорили то красные, то белые, теперь-то уж точно кончилось. Оно больше не играет осевую роль в организации российского политического пространства.
Отныне первую роль в организации политического пространства играет присяга (или не присяга) самому высокому рейтингу — то есть, по сути, вхождение в социальную и элитарную базу этого рейтинга. Еще интересная деталь: присягают рейтингу по конъюнктурным соображениям, а противятся — по политическим. Сильно смахивает на политическую структуру советского общества: равнодушно-послушное большинство и вопящие диссиденты… С одной лишь разницей: нынешние диссиденты все-таки более разнородны и более влиятельны, чем советские.