Та сторона озера
Шрифт:
Спустя положенный срок у Мелиты родилась девочка. Подрастала она куда скорее, чем полагается альбским детям, и вскоре стало очевидно, что обликом она удалась в мать, и только коса и брови — иссизо-чёрные, слишком тёмного для альбов тона — да малахитово-зелёные глаза достались Эрее от человеческого отца. Мелита полюбила дочь, но прочие альбы чуждались полукровки, так что в конце концов ей надоели косые взгляды и перешёптывания за спиной и она удалилась в необитаемые горы.
Многие альбы, борясь с эксорийской скукой, нашли себе по вкусу ремесло, рукоделие либо искусство: одни снова начали лепить из глины, другие стали вышивать узоры на паучьем шёлке, а третьи научились слагать песни о первых и вторых. Эрея выбрала камнерезчество, чем вновь явила свою инаковость, ибо настоящие альбы никогда не ценили камень и не умели его обрабатывать, а после изгнания и вовсе возненавидели, приневоленные жить в домах, построенных не из живых растений, но из мрамора, известняка и алебастра.
Эрея быстро постигла горную премудрость, и Мелита, навещая дочь, всякий раз изумлялась её совершенному мастерству. Восторженные рассказы о вырезанных в скале лесах с каменными деревьями и подземных лугах с каменными цветами постепенно завлекли альбов, и они начали ходить к Эрее, прозванной Хозяйкой Горы, чтобы посмотреть на её рукотворные чудеса. Та не прогоняла незваных посетителей, но встречала их столь прохладно — даже тех, кто когда-то был с ней поприветливее других, — что мало у кого возникало желание заглянуть к ней ещё раз. Через некоторое время об Эрее снова почти забыли — но потом заговорили опять, когда Мелита стала после каждого возвращения от неё хвастаться новым подарком: золотой либо серебряной прикрасой с доселе невиданным камнем, обладающим вдобавок особыми свойствами: зелёный «кошачий глаз», к примеру, даровал умение видеть в темноте, голубая «слеза тритона» разрешала дышать под водой, а при посредстве алого «грифоньего сердца» оказывалось возможным понимать язык животных.
«Эти самоцветы — капли здешних Сил, просочившиеся в Мир и застывшие там подобно смоле, — объяснила Эрея, когда Атер, узнав про диковинные украшения, явился с вопросами к ней в пещеру. — Люди высоко ценят их за редкость и красоту, но не умеют пробуждать заключённое в них волшебство, а я умею. Вот погляди, — она показала Атеру жуковину с фиолетовым камнем. — Когда б у моего отца было такое колечко, я не появилась бы на свет, ведь оно помогает не пьянеть даже от сока любодейных ягод». Атер искренне залюбовался перстеньком. «Нравится тебе моя поделка? — улыбнулась Эрея. — Бери на память!»
Королевич мыслил Эрею результатом промаха Создателя и внимательно следил за её судьбой, надеясь заметить то, что позволит альбам вернуться домой из страны изгнания. Он презирал полукровку, но ради её доверия умело скрывал подлинные чувства, выказывая только ласку и доброту, поэтому Атер был вторым и последним после Мелиты альбом, чьи посещения радовали Эрею.
«Благодарю, — сказал он и вдруг нахмурился: — Погоди-ка. Ты утверждаешь, что самоцветы зарождаются в Мире — но как же тогда они попадают к тебе? Впрочем, я догадываюсь...»
«Ты прав, я приношу их оттуда, но мне не нужны твои тропы, если ты намекаешь на то, что я втихомолку пользуюсь ими: я могу перешагивать границу между Эксорией и Миром не раз в столетие, а в любой момент, когда захочу! — с гордостью ответила Эрея. — Пусть и не в любом месте, а только там, где она тоньше обычного. Одно из таких мест находится неподалёку, и с тех пор, как я обнаружила его и узнала о своей способности, я часто бываю в Мире».
«Этим даром ты наверняка обязана человеческой половине твоей крови, — рассудил Атер, сумев спрятать изумление. — Ты принадлежишь обеим сторонам, и ни одной из них — безраздельно, поэтому можешь ходить между ними».
«Мама говорит то же самое, — согласилась Эрея. — Однажды она захотела посмотреть на снег и попросила взять её с собой, но границу пересекла только её плоть, а дух остался здесь... А ещё она говорила, что альбы не могут насытиться людской едой, но мне не раз случалось есть тамошние плоды, и все они оказались хоть и не очень вкусными, но вполне питательными».
Атер тотчас спросил, видела ли она людей.
«Да, и несколько раз даже беседовала с теми из них, кто похрабрее, — Эрея рассмеялась, не заметив напряжения в его голосе. — Они уже не помнят альбов и считают меня суровой хранительницей подземных сокровищ, встреча с которой сулит несчастье. Я не стала их разубеждать — пусть страх держит их вдали от моей горы и моих самоцветов!»
«Весьма разумное решение», — кивнул Атер.
Возвратившись от Эреи королевич решительно заявил отцу: «Теперь я знаю, как нам воспользоваться ошибкой нашего нерадивого Творца, и ты, отец, не сможешь запретить мне поступать по моему усмотрению, иначе я устрою так, что твой народ сочтёт, будто в споре за Мир ты принял сторону людей и отвернётся от тебя — и я всё равно добьюсь своего».
«Я мог бы заточить тебя в одиночную башню, запечатав твой непочтительный рот или укоротив чрезмерно длинный язык, чтобы ты не смог призвать на помощь Силы, — холодно вымолвил Перант Первозданный, — однако этим твоё чёрное тщеславие не умерить. И хоть ты замыслил нечто дурное, затаив обиду на Создателя подобно избалованному ребёнку, по заслугам наказанному строгим отцом, я не стану тебе препятствовать. Иди и верши всё, что пожелаешь — и если мой народ воистину настолько глуп, что снова послушается тебя и снова вызовет гнев Всемогущего, то, значит, быть по сему. Видимо, иные уроки невозможно усвоить с первого раза».
Тогда Атер собрал всех альбов, поведал им всё, что узнал от Эреи — и предложил обернуть против людей их же кровь. Немногие поддержали его: одни боялись снова огорчить Создателя, а некоторые уже примирились с мыслью, что возвратиться домой им не суждено, и не захотели тешить себя зыбкой надеждой, — но всё же тех, кому пришёлся по нраву хитроумный план, набралось вполне достаточно для его осуществления. Остальные не отважились воспрепятствовать им, и когда настал день, открывающий прямые пути, направляемые королевичем альбы во всём блеске древнего величия явились к людям, с почтительным ужасом встретивших нежданных гостей. Выдав себя за тайных царей лесов и вод прежние хозяева Мира заключили с нынешними хозяевами договор: альбы обещали своё попечение, а люди обязались раз в сто лет предоставлять отборных женихов для дочерей лесных и водяных владык. Чтобы закреплённые на хартии слова Изначальной Речи не были ложью, альбы с помощью камней Эреи благословили окрестности на процветание — и спешно вернулись в Эксорию.
Среди альбских женщин, не имеющих мужчины и обязанных превратить своё материнство в нацеленное на людей оружие, оказалась и старшая дочь Атера. Каждый век однажды выбранная жребием волшебная тропа приводила её на озёрный остров, где ожидали седобородые старцы и предназначенный ей юноша в праздничных одеждах. Жрецы совершали обряд бракосочетания и торопливо удалялись, стараясь лишний раз не оскорбить взглядом повелительницу изобильного озера, Альбата Прекрасная поила оробелого юношу вином из любодейных ягод, отчего тот воспламенялся бесстрашной похотью, и пила сама, убивая неприязнь к новому мужу, а когда всё заканчивалось, забирала его с собой, чтобы он обучил будущее дитя человеческому языку и прочим важным знаниям серого Мира, так же подверженным времени, как сами люди.
Много человеческих мужей познала Альбата, но однажды, когда она пришла за очередным супругом, остров оказался пуст. Может быть, люди сами забыли о своих обязательствах, ибо у короткоживущих и память короткая, подумала она, но куда вероятнее, что всех помнящих истребили не в меру ревнивые последователи Распятого, когда-то уничтожившие островной храм. Наложив на озеро проклятие запустения и не зная, в напоминание оно или в наказание, Альбата ушла. С наступлением урочного часа она вновь прибыла на остров лишь для того, чтобы вернуться одной, и отец пообещал ей, что следующий раз станет последним, если окажется столь же бесплодным. Но оказалось, что оскудение озера всё-таки заставило людей вспомнить о договоре — они вновь послали ей жениха, правда, не такого молодого, как полагалось бы, и даже выстроили новый храм, много уютнее прежнего, хоть и забыли про жрецов для него. Впрочем, нелепые людские ритуалы всегда только раздражали Альбату...
Филипп нервно хохотнул. Альбата озадаченно замолчала.
— Это не твоё капище, а мой дом, — пояснил он. — И меня сюда никто не посылал, я сам тут поселился ещё три года назад... Ты меня не за того приняла. Я не твой суженый.
«Кем бы ты ни был, ты пойдёшь со мной, — непреклонно сказала Альбата, — ибо ты испил из венчального кубка, а значит стал моим мужем и отцом моего ребёнка».
— Это не считается, — отнекался Филипп. — Меня никто не спрашивал, согласен ли я взять тебя в жёны — а я, между прочим, не согласен! Не хочу я жениться на первой встречной, особенно если она требует, чтоб я сразу же к её родителям переехал. Так что никуда я с тобой не пойду. — Он встал и заозирался в поисках одежды.