Чтение онлайн

Так чего мне хотелось все-таки: чтобы Ницца под нашим флагом, — или тысячу лир в получку и домик? Я, поди, понятия не имел на самом деле, много это или мало — тысяча лир. Мальчики обычно играют в войну и в солдатики, мечтают вернуть Родине кровную Корсику, а не мяукать песенки про мурлык, тюльпаны и влюбившихся пингвинов. Но все-таки наряду с «Балиллой» я ведь слушал и «Влюбленного пингвина»? Читая «Капитана Сатану», я воображал, как влюбляются пингвины в ледовых заторах, в холодных морях? А когда читал «Вокруг света за восемьдесят дней», видел мысленным взором Филеаса Фогга среди цветущих тюльпанов? И мне удавалось совместить в фантазии Рокамболеву булавку с булыжником балиллы — Джанбаттисты Перассо? «Тюльпаны» — песенка 1940 года. То есть началась война, а следовательно — мне полагалось горланить «Джовинеццу»… С другой стороны, я вполне мог читать «Капитана Сатану» с «Рокамболем» в 1945 году, то есть когда война кончилась и фашистских песнопений, как говорится, и след простыл.

Так. Вдобавок ко всему, я должен найти свои школьные учебники. Это ведь летопись первых чтений. Пластинки, расставленные по годам, помогут восстановить звуковой фон. Тогда четче определится пропорция между Мы обуздаем вражескую рать и соблазнительной экзотикой сражений, которые бушевали на страницах «Иллюстрированного журнала путешествий и приключений на суше и на море».

Нет времени прохлаждаться! Завтра же утром отправлюсь снова на чердак. Поскольку дед был до невероятия педантичен, школьные учебники он должен был сложить где-нибудь неподалеку от детских книжек. Конечно, если потом тетя с дядей все не перевернули с ног на голову…

От патриотической музыки я очень устал. Пошел к окну, высунулся: на горизонте плавная линия холмов выделялась чернотой на синем, ночь была без луны, небо испещрено звездами. Что это за слово мне пришло на ум? Откуда «испещрено»? Да из какой-то песенки, вероятно. Небо виделось мне таким, каким оно воспевалось в романсах.

Я прошелся вдоль полок с пластинками и повыдергивал все те, где, как можно судить по названиям, была тема ночи и поднебесного пространства. Проигрыватель деда был самой лучшей модели, на него можно было ставить сразу несколько пластинок, когда доиграет одна, другая сама укладывается на ее место. В точности будто из радио: льется песня на просторе, песня за песней, все на одной и той же частоте, без нужды искать музыку, крутить ручки. Поехали. Я откинулся на подоконник. Звездное небо над головой. И такая прекрасная паршивая музыка. Пусть же она пробуждает нечто внутри меня.

Тысяча звезд сияет с неба… Звезды, небо, ночь и ты… Говори под звездами, говори мне, милая… Ты сияй, звезда ночная… Под антильским небом ночами, там, где звезды слепят лучами, с неба льются на нас ручьями… слезы любви! Под небом Сингапура, под небом золотым ты в первый раз шепнула, что я тобой любим… Звезды завидуют нам, и им любовь не отдам, и не сумеют подслушать они нашей с тобой болтовни… С тобой, без тебя, под звездой, под луной, я счастлив любовью, любовью одной… Потом прозвучала одна, которая затесалась в компанию случайно. Она не имела никакого отношения к звездной теме. Напевалась она с вожделением в голосе, саксофон развратно захлебывался страстью, как перед случкой:

Примечание к рисунку [238]

Вдалеке проурчала машина, взвыл мотор, внезапно мое сердце протукало угрожающе и монотонно фразу: — Это Пипетто! — В ритме привычного ужаса. Кто-то являлся меня пугать, обыкновенный, зловещий, опасный. Пипетто? Конечно, Пипетто, спокойно отвечал я себе. То есть ответили губы. То есть услышался звук пустой, flatus vocis. А кто есть в действительности Пипетто, я не знал. [239] То есть я хочу сказать, что часть меня знала, а часть не знала, и что-то вязко барахталось на месте пораненной зоны моего бедного мозга.

У, прекрасное название в духе «Библиотечки для юношества». «Тайна Пипетто», «Il segreto di Pipetto». Это, наверное, была итальянская переделка какой-нибудь там «Тайны Лантенака»? Тайна Пипетто терзала меня, притом что — кто знает — а существовала ли вообще тайна эта? И было ли что-либо кроме воркования радио в нарождающейся ночи?

Как я провел следующие пять дней (а может, семь, а может, десять)? Воспоминания слились. Как знать — верно, к лучшему, потому что выкристаллизовалась нагая суть, скажу иначе — «квинтэссенция монтажа». Я что-то комбинировал, резал, двигал, склеивал, то реконструировал естественную плавность мыслей и эмоций, то монтировал встык. У меня в голове выстроилось не то, что я видел и слышал, и даже не то, что я мог бы видеть и слышать в далеком детстве. Вместо этого образовался мираж. Муляж. Попытка в шестьдесят лет вообразить, чем дышал и жил десятилетний. Нет уверенности, что все «было именно так». Но есть хрупкое представление, есть значки на ломких папирусах — какие чувства я мог, имел возможность перечувствовать в давнем прошлом.

Снова на чердаке. Роюсь, опасаясь, что учебники не найдутся. Наконец передо мной коробка, облепленная клейкой лентой, с надписью «Начальная и средняя — Ямбо». Рядом «Начальная и средняя — Ада». Ну, реставрировать память младшей сестры не входит в мои планы. У меня невпроворот работы со своей собственной.

Не хотелось бы, впрочем, заработать себе и на этой неделе гипертонию. Я вызвал Амалию пособить, и мы вдвоем снесли ящик к деду в кабинет. Начальная и средняя — это значило с тридцать седьмого по сорок пятый. Поэтому вниз перекочевали и ящики «Война», «Сороковые» и «Фашизм».

В кабинете я растасовал находки по разным полкам. Буквари, учебники истории и географии, мои тетрадки с надписанной фамилией и номером класса. Газеты. С начала эфиопской кампании дед собирал «исторические» номера газет. Газета с речью дуче о восстановлении Империи. Газета с объявлением войны (10 июня 1940). И дальше, и дальше до Хиросимы. Открытки, плакаты, программки, буклеты и несколько разрозненных журналов.

Я решил работать по методу историков — сличать данные. То есть одновременно читать учебники за годы начальной школы (1940–1941), газеты за те же годы и слушать соответствующие пластинки.

Я поначалу думал, честно говоря, что сколь тенденциозны учебники, столь же тенденциозными окажутся и газеты, все же знают, например, что «Правда» сталинских времен не очень-то много правды сообщала советским людям. Однако скоро мне пришлось изменить мнение. При всей своей зашоренности, итальянские газеты, даже во времена войны, как-то все-таки позволяли понять, что происходило в мире на самом деле. Из своего далекого прошлого дед преподал мне любопытнейший урок гражданской и исторической адекватности: умение читать между строк. Он-то умел это делать виртуозно. Я стал смотреть, что же дед подчеркивал в газетах. Главное внимание он уделял не крикливым заголовкам, а комментариям, сноскам, подвалам, врезкам, всему тому, что сразу не бросается в глаза. В «Коррьере делла Сера» за 6–7 января 1941 содержалась заметка: «На фронте в районе Бардии идут ожесточенные бои». Полстолбца сообщений из района боевых действий (эта колонка была постоянной: в ней деловито перечислялись цифры, например количество сбитых самолетов). Газета мельком добавляла: Некоторые плацдармы, после упорного сопротивления наших войск и нанесения врагу ощутимых потерь, оставлены. Некоторые плацдармы? Из контекста явствовало, что Бардия, оплот нашей армии в Северной Африке, рухнула под натиском англичан. На полях газеты красными чернилами дедушка приписал: RL, сдали Б. 40.000 пл. RL, естественно, означало — Радио Лондон, передача Би-би-си. Сорок тысяч пленных, по данным Би-би-си. Как видим, «Коррьере» не дезинформировал, а умалчивал. Тот же год, 6 февраля. Материал «Контрнаступление наших войск на северном фронте Восточной Африки». Какой еще северный фронт Восточной Африки? Во многих выпусках предыдущего года, при сообщениях о первых наших наступлениях в Британском Сомали и Кении, печатались детальные карты: читатель видел, где же именно мы победно наступаем. При сообщении о северном фронте Восточной Африки никаких карт не было. С помощью атласа мне удалось уяснить, что это значило: в Эритрею нагрянули англичане.

В «Коррьере» от 7 июня 1944 года красовался заголовок на всю первую полосу: «Обороняющиеся немецкие войска огненным шквалом отбросили союзников на берегах Нормандии». Как? Откуда вообще взялись союзники на берегах Нормандии? И немцы тоже откуда там взялись? Шестого июня был день высадки англичан и американцев, открытие фронта в Европе. Газета сделала вид, будто это само собою всему миру известно, а также известно и что маршал фон Рундштедт, естественно, готовил отпор союзникам, и именно поэтому в данный момент все побережье завалено трупами. Короче говоря, неправды газета не сообщала.

Так что имелась возможность получать информацию о реальных событиях в мире, при известном умении читать фашистскую прессу, том самом умении, которым, думаю, обладали все. Я зажег подсветку в радио, запустил проигрыватель и уселся проживать свое детство наново. Разумеется, результат был — как если бы я проживал чужое детство.

Первая школьная тетрадь. В те времена начинали с палочек. К буквам переходили только научившись заполнять всю страницу ровненькими палочками с одинаковыми промежутками. Ставили почерк, ставили руку. Каллиграфия имела большое значение во времена, когда пишущие машинки встречались только в конторах. Я перешел к учебнику первого класса, составленному синьориной Марией Занетти, с иллюстрациями Энрико Пиноки; издательство Libreria dello Stato, год XVI Фашистской эры.