Чтение онлайн

Примечание к рисунку [240]

Параграф о дифтонгах io, ia, aia завершался возгласом Эйя! Эйя! и ликторским пучком. Этот фашистский клич в свое время изобрел, если я правильно помню, Д'Аннунцио. Какое лучшее слово на букву Б? Бенито. Рядом вся страница посвящена балиллам. «Б» учили с помощью Бенито и балилл, однако, как я слышу, мое собственное радио сейчас поет bа, ba, baciami piccina (по-по-поцелуй же, крошка!). Удавалось ли мне четко выговорить Б? — мой внучок Джанджо до сих пор путает Б и В и говорит «вомба» вместо «бомба».

Примечание к рисунку [241]

Балиллы и Сыны Волчицы. На странице мальчик в форме: черная рубашка и белые перекрещенные на груди помочи с буквой М в центре. «Марио — мужчина» — гласила подпись. Рядом римская арка. Надпись: «На Рим! На Рим! На Рим, герои!» Следует страница в духе images d'Epinal, но на ней не зуавы и не французские кирасиры, а униформы фашистских молодежных союзов.

Для закрепления группы согласных gl давались слова gagliardetto, battaglia, milraglia («вымпел», «битва», «пулемет»). Это шестилеткам-то. Это к которым «весна, танцуя, прилетает С дарами, с полными руками». На середине букваря авторы вдруг вспоминали об ангелах-хранителях:

Куда этот Ангел держал путь вместе со мной? К вымпелам, битвам и пулеметам? У фашизма с церковью были подписаны Латеранские соглашения, соответственно которым, дрессируя нас на балилл, учителя обязывались время от времени поминать ангелов.

Я тоже носил фашистскую форму? Мечтал пойти на Рим, сделаться героем? Радио передавало героический гимн — шел парад чернорубашечников. И вдруг, когда менялась пластинка, в парад вступал нелепый Пиппо, обиженный природой и выставленный портным на всенародное посмешище. У Пиппо тоже была рубашка, но она была надета на жилет. Пиппо, так звали облезлого пса Амалии. Я представил его себе в нелепом наряде рассеянного прохожего: полуопущенный взгляд водянистых глаз, застывшли улыбка, заплетающиеся плоскостопые ноги… Но если есть руки и ноги, значит, это уже не пес? Значит, он не Пиппо комиксов (Пиппо звали в Италии того же персонажа, который у Диснея — Гуффи). Этот Пиппо не имел отношения к сокровищу коровы Кларабеллы. А к секрету Пипетто?

Пиппо — рассеянный прохожий — напяливал рубашку на жилет. Как забыть эту распевную «руба-а-шку» (растянутый звук, чтоб зарифмовать с «нараспашку»). В каком же еще в другом похожем случае полагалось таким же манером ввинчивать лишний слог в текст? Я попробовал напеть про себя «Джовинеццу», [243] слышанную накануне, вставив лишнее «и» «Per Benito e Mussolini, Eja Eja Alal`a». He «За Бенито Муссолини…», а «За Бенито И Муссолини все мы как один умрем». За Бенито Муссолини мы как один нараспашку наденем руба-а-шку.

Кто же все-таки проходит перед глазами всего города? Бенито или Пиппо? А над Бенито Муссолини не хохотали за спиной? Не было ли оттенка политической иронии в наивной песенке? Может, народный юмор изливался в полудетской форме, потешаясь над помпезной риторикой?

Думая об этом, я рассеянно долистал до страницы, полной тумана.

На странице была картинка: Альберто и его отец, два силуэта на фоне тумана, черные, четкие на сером небе, а вдалеке, тоже серые, темнеют абрисы городских домов. На странице рассказик, в нем говорится, что в тумане люди кажутся тенями. Туманы, значит, были сизого цвета? Значит, небу полагалось быть серым, а не белеть как молоко? Не белеть небу подобно смеси воды с анисовой настойкой? [244] Не забеливать людские фигуры? Ну нет, вот в моем собрании цитат туманы выглядели иначе. В моих цитатах люди не вычерчивались на фоне тумана, а формировались туманом, как сгустки, сливались с туманом, мерещились даже в тех местах, где людей вовсе не было, где не было вовсе ничего, а потом из этого ничего вылеплялись тени… Составители букваря переврали даже туман. Даже туман! Букварь полнился призывами к солнцу, к ясному солнцу, призванному развеять морок и хмарь. Туман, как гласил этот букварь, хотя и неизбежен, но совершенно нежелателен. Выходит, они учили меня не любить туманы, а в результате у меня выработалась к туманам тайная и сильная замаскированная приязнь?

Замаскированная… маскировка. Слова тащат за собой слова. Во время войны, по описаниям Джанни, города жили с затемненными окнами из-за бомбежек. Не должно было быть ни одной светящейся щелки. А следовательно, туман бывал людям на руку, он покрывал города защитною пеленою. Туман бывал нам другом.

Конечно, в букваре 1937 года о маскировке еще не могло быть речи. Поэтому туман описывался как то, что мешает людям. «Туман по дикому склону карабкается и каплет». [245] Я полистал учебники более старших классов. О войне ничего не говорилось и в выпущенной в 1941 году «Книге для чтения в пятом классе». Хотя война уж год как шла. Но «Книга для чтения» была изданием не новым, так что речь в ней велась только об испанской гверилье и о завоевании Эфиопии. И вообще писать в учебниках о тяготах войны считалось неуместным. Ощущалась установка на отход от современных реалий и на воспевание давнишней славы.

«Книга для чтения в четвертом классе», 1940–1941, а это была осень первого военного года, изобиловала рассказами о Первой мировой войне, картинки изображали наших войнов на Карсе, обнаженных и мускулистых, как древнеримские гладиаторы.

Но на других страницах печатались, дабы примирить балилл с ангелами, сахарные рождественские сказочки. Поскольку мы начали проигрывать войну во всей Северной Африке только в конце сорок первого года, когда «Книга для чтения» уже была принята в школьную программу, итальянские войска для нас, пятиклассников, все стояли на преждних позициях, и нам показывали «дубата» [246] («белотюрбанники») в Сомали в красивейшем наряде, соответствующем нравам туземцев, которым мы несли свет цивилизации: солдат был с обнаженным торсом и перепоясан только белой пулеметной лентой. Этот портрет сопровождался стихами: Орел легионов летит над планетой, Его остановит один лишь, господь. Англичане заняли Сомали в феврале. Именно тогда я, должно быть, читал про орла. Знал ли я, какова была оперативная обстановка на самом деле?

В той же хрестоматии рядом — стишок из знакомой нам антологии «Il Cestello» — «Корзина» сочинителя Новаро: Вот и грозы отгремели, Облака уплыли в дали, Тишины мы долго ждали И теперь достигли цели… Вся природа отдыхает. Рассияется эфир, Нас бальзамом окропляет Нежный дружественный мир.

Нежный дружественный мир? Так ведь был самый разгар войны? В учебнике пятого класса — параграф о народностях и расах. Речь о евреях. Опасайтесь этого коварного племени, «внедряющегося среди арийцев… заражающего нордические народы новым меркантильным духом и жаждой наживы». В дедовых коробах лежало несколько выпусков «В защиту расы», журнала, выпускавшегося с 1938 года, которого я в доме не видел. Дед явно не допускал, чтобы эта мразь попадала ко мне в руки. Фотографии аборигенов. Сравнение с фотографиями обезьян. Ужасный результат скрещения рас — китаянки с европейцем (но в подобные дегенеративные союзы, как сообщалось в книге, вступали, из всех народностей Европы, только французы). Высказывания о японской расе были сдержанными. Зато много страниц было посвящено врожденным расовым дефектам англичан: двойные подбородки у женщин, багровые носы на пьяных лицах у мужчин. На картинке женщина в британском кепи, распущенного вида (только листы «Таймс», словно балетная пачка, прикрывали ее наготу), стояла перед зеркалом и любовалась, как Times, отражаясь задом наперед, читается Semit. Что до евреев в собственном смысле, выбор был богатейший: крючковатые носы, небритые щеки, свинячьи раскатанные, похотливые губы, зубы навыкате, брахицефальный тип черепов, выдающиеся скулы и печальные иудины глаза. Из фраков вываливаются наглые акульи пуза, по пузам тянутся золотые цепочки от края и до края, загребущие руки лезут грабить достояние пролетарского народа.