Чтение онлайн

На Беляева вдруг накатила мрачная волна, он с тревогой посмотрел сначала на Пожарова, потом на Комарова и подумал о том, что наверняка они ему подложат какие-нибудь гадости в дальнейшем, потому что нельзя было с ними сближаться в этом деле, а он сблизился. Может, он уже свихнулся на доверии к ним? Конечно, с виду было все как надо: и Комаров, и Пожаров были с ним заодно, но... Очевидно, он уже начал терять бдительность, когда погнался за этими пятьюдесятью тысячами Шарца за должность заведующего кафедрой. Конечно, и Скребнев хорош, позарился на двадцать тысяч! За эту двадцатку готов был не только Шарца, но и саму Голду Мейер посадить на кафедру. И черт дернул Беляева пообещать Скребневу двадцать тысяч! Но, с другой стороны, за червонец вряд ли бы Скребнев взял Шарца. За червонец можно было бы и русского найти. Стоило только поискать. Афик готов был за сотню прикатить в Москву! Та еще публика! Деньги мешками таскают! Если память Беляеву не изменяет, Афик именно в мешке принес ему деньги за "Волгу" - "сарай", правда, в полиэтиленовом. Впрочем, это закрытая тема.

– Включи маг, - исключительно от скуки однообразной работы попросил Комаров.

Беляев подошел к стеллажу, нажал клавиши "Шарпа". Среди тишины комнаты пропели призывно трубы, ударил барабан, подтянул орган, полились звуки скрипки и виолончели.

– Ну вот, завел!
– огорчительно произнес Комаров.

– Что это?
– спросил, прислушиваясь, Пожаров.

Комаров опередил Беляева:

– Какая-то капуста!

– Эх, неуч! Сам ты капуста. Это Рихард Штраус "Так говорил Заратустра"!

– Понятно, - сказал Пожаров, внимательно прислушиваясь к свободолюбивой музыке.- Сбросим всех богов, и сами станем богами?

Беляев промолчал, продолжая раскладывать деньги по кучам.

– Господи, да будет ли им когда-нибудь конец?!
– взмолился Комаров, относя очередную партию рублей в кресло.

– Будет!
– твердо сказал Беляев.

– Вон, еще почти что полкоробки!

– Разгребем, - сказал Пожаров, отошел от стола, сел на диван и стал внимательно слушать музыку.
– Хорошо звучит, - через минуту сказал он, с некоторой завистью глядя на "Шарп".

– Да, звук хороший, - сказал Беляев.

– Заведи чего-нибудь наше!
– попросил Комаров.

– Что "наше"?

– "Битлов", Высоцкого, - сказал Комаров.

– Не держим,- сказал Беляев.
– "Битлы", Высоцкий это не "наше" теперь, - торопливо добавил он.
– "Наше" теперь это!
– кивнул он на кассетник - Привыкай!

Комаров почесал лоб, склонил голову набок, как голубок.

– По-моему, я где-то эту симфонию уже слышал...

На Беляева накатила какая-то грусть.

– Не мог ты этого слышать никогда!
– сказал Беляев, потому что наши оркестры "Заратустру" Штрауса не играют!

– Значит, перепутал, - согласился Комаров безобидно.

– Угу, - промычал Беляев, ускоряя темп раскидки купюр.

Коробка пустела.

– Вообще, Ницше потрясающей смелости человек!
– сказал Пожаров и спросил: - Коля, у тебя курить можно?

– Нет!

Пожаров огорченно вздохнул, понес деньги к дивану и сказал:

– Ладно, перетерпим!

Наконец коробка опустела. Беляев внимательно осмотрел ее и убрал со стола. И сам без остановки стал быстро пересчитывать пятирублевые бумажки. Отсчитав первые сто пятирублевок, сходил к письменному столу и достал из ящика черные аптечные резинки.

– Это ж сколько резинок понадобится? Беляев в уме что-то прикинул, затем сказал:

– Примерно, двести...

Комаров как-то нервно рассмеялся.

– Резинок не хватит, - сказал он.

– Хватит, - успокоил его Беляев.
– Полный ящик! Все предусмотрено заранее. Идем по расписанию.

– Пока прокурор не остановит!
– пошутил как обычно Пожаров голосом дьякона.

Комаров оживился и неожиданно сказал:

– Вспомнил! Когда отца твоего возили в больницу, слышал этого Заратустру по приемнику!

– Может быть, - сказал Беляев, не желая развивать тему отца, и прикрикнул на Комарова: - Считай в темпе! Сегодня еще кое-что нужно обменять!

Комаров приставил стул к креслу, сел на этот стул и стал пересчитывать рубли. После пятой пачки он сказал:

– Опухнуть можно! Это ты так быстро считаешь, Коля, а у меня так не получается.

– Получится, не отвлекайся!

– Выруби музыку, я сбиваюсь!
– сказал Комаров, шмыгая носом и обиженно глядя на Беляева сквозь поблескивающие стекла очков.

Беляев обхватил резинкой десятую пачку пятерок, сходил к стеллажу и выключил магнитофон. Наступила тишина, лишь шелестели бумажки в руках добровольных кассиров-инкассаторов. Шевелились губы, нашептывая: "восемьдесят восемь, восемьдесят девять..."; "семнадцать, восемнадцать...";

"тридцать три, тридцать четыре...". Разговоры были невозможны, ни о чем другом, кроме счета, думать было нельзя, иначе сразу же сбивались, а сбиваться и начинать пересчитывать начатую пачку заново было неохота. В маниакальной сосредоточенности головы были склонены к денежным кучам, откуда отбирались одна к другой, по рисунку, бумажки, складывались в пачки, пересчитывались и на цифре "сто" обжимались резинкой. У Беляева каждая пачка равнялась пятистам рублям, у Пожарова - трехстам, у Комарова - ста.

Только теперь Комаров понял, что у него самый минимальный удельный вес.

– Сколько рублей должно быть?
– спросил он, запаковав очередную пачку.

Не глядя на него, Беляев цыкнул, чтобы тот молчал до окончания счета начатой Беляевым пачки. Закончив восемьдесят третью пачку, Беляев сказал, заглянув в шпаргалку, которую, при встрече, сунул ему Шарц:

– Рублевых должно быть восемьдесят пачек, столько же трояков, моих тридцать шесть. Как раз полтинник получается...

– Э, себе меньше взял!
– с ехидством бросил Комаров.

– Ты работай! С каждой пачки имеет десять процентов и еще рассуждает.

– Ты же восемьсот обещал!
– воскликнул Комаров, не сообразив сразу, что десять процентов от рублевых пачек и составит эти восемьсот. Потом, видимо, смекнул и быстро продолжил работу.

Пожаров, казалось, весь ушел в дело. Он перевалил уже за сорок пачек, ухитряясь некоторые составлять за тридцать секунд. Беляев же одну махнул за рекордные пятнадцать секунд. С этой целью на столе перед ним лежали наручные часы, которые он снял, с секундной стрелкой. Но все равно работа заняла без малого три часа. Теперь предстояло обменять сорок пачек пятирублевок на сто или пятидесятирублевки, чтобы отвезти Скребневу. В худшем случае могли быть двадцатипятирублевки.

– Ну, Шарц!
– воскликнул Пожаров, разминая уставшие пальцы.
– До копейки точен, собака!

Беляев молча стал складывать пачки в коробку. Сначала пошли рублевые. У Комарова вновь засветились глаза. Желтые "рэ" легли двумя рядами на дно коробки: сорок на сорок. Беляев полностью закрыл ряд, подумал с минуту, и затем восемь пачек поднял и передал Комарову; тот заулыбался, благодаря. То же произошло с трояками: восемь пачек, то есть десять процентов от двадцати четырех тысяч, получил Пожаров. СОРОК пачек пятирублевок сунули в полиэтиленовый пакет. Затем прибрались в комнате и пошли на кухню перекусить. Ели стоя, наспех, колбасу с хлебом, запивая чуть теплым чаем. Под ногами вертелись дети Беляева, но на них, в азарте, никто внимания не обращал. Лиза вошла на минуту с Юрой, десятимесячным, на руках, чтобы показать его, все сделали вид, что обрадовались, но тут же заспешили в комнату, оделись, прихватили вещи и бросились вниз, к машине.