Чтение онлайн

– Дорогая, - согласился, вздохнув, Комаров.
– Вообще-то, мне "бабки" нужны. Жена просит на шубу.

– Просить не воспрещается. Зарабатывать запрещается.

– Да она глупая, не понимает.

– Прости ее.

Как опытные кассиры, друзья довольно-таки быстро привели денежную кучу в порядок, перехватили пачки аптечными резинками и уложили в коробку.

Комаров с некоторым почтением поглядывал на Беляева, завидуя его невозмутимости, его уму, его хитрости, наконец. О себе же Комаров думал, как о слабовольном человеке. Эти мысли частенько посещали его, но о них он никогда никому не говорил. Но вот это сознание своей слабости, своей незащищенности угнетало Комарова. И теперь угнетало. Он же наверняка понимал, что деньги принадлежат Беляеву, и что Беляев, в конце концов, должен с ним поделиться, если Комаров начнет настаивать на этом, но просить так прямо ему мешал стыд. Как будто в нем кто-то сидел и наблюдал за тем преодолеет себя Комаров или нет. И этот, наблюдающий, как прокурор, строг, даже свиреп. Нет-нет, а взглядывал на его высокое кресло Комаров и сжимался, опасаясь немедленной кары. В Беляеве же Комаров такого прокурора не предполагал. Комаров считал, что такой, как в нем, внутренней борьбы у Беляева нет. Откуда у него эта борьба? Вон как тонкие пальцы смело работают с деньгами! Ну что он так носится с этими деньгами! Что их хранить-то, не понимал Комаров. Должно поделить и баста! Все будут довольны. И опять шевелить рогом, придумывать варианты, делать "бабки". А этот, как скопидом, все пересчитывает, прячет, от нас скрывает. Что за натура! Что за жлобство!

Настроение у Комарова стало прескверным, как будто его кто-то ни с того ни с сего оскорбил или даже ударил.

– Вот и порядок!
– сказал Беляев, упрятав коробку в шкаф.
– А то через пару дней нужно отдавать.

– Порядок, - вяловато согласился Комаров. Беляев заметил перепад настроения в Комарове.

– Ну что, поставим елку?
– спросил Беляев. Комаров задумчиво посмотрел в потолок, затем сказал:

– Надо бы Пожарова пригласить.

– Зачем? Елку поддерживать?

Комаров встал и прошелся по комнате, то расправляя плечи, то сутулясь. Руки его при этом были в карманах брюк.

– Шарашим вместе, а вот доход как-то неопределенно распределяется... Сколько раз я предлагал определиться в этом. Да не надо мне чужого! Отдай мне мой процент! Хоть три десятых процента! Зато я буду знать наперед свою долю.

Беляев напряженно следил за вышагивающим по комнате Комаровым. Следил, злился и молчал.

Комаров же между тем разговорился:

– Постоянный доход, определенный в процентах, повысит мой жизненный тонус. Именно мой. Я наверняка буду знать, что мне отломится от той или иной операции. Мне не нужна твоя, Коля, милость, мол, если у тебя хорошее настроение, ты тогда дашь мне побольше, а плохое... Во всем нужна определенность. Неопределенность мучительна. Сколько я всего сделал, а результат близок к нулю! Вот что меня бесит. Крутишься, крутишься, а все впустую. У тебя, вон, квартира! А я в своей "хрущобе" замучился! Теснотища! Что мне делать. Сам знаю ответ - крутиться. Я и кручусь. Но нужно знать, за что крутиться. Тебе эта мысль в голову не приходила?

Беляев молчал.

– Мне тридцать четыре года, - продолжал Комаров, - а я ничего не нажил! Постоянно хожу без денег. Жена клянчит, а где я ей возьму?! Так что нужно определяться по процентам. Давай пригласим Пожарова, поговорим, определимся по доле участия каждого, установим процентную ставку от дохода и все будет в порядке.

Беляев не реагировал. Он только перестал злиться и теперь, подойдя к окну и откинув занавеску, смотрел на тусклые огни переулка, на заснеженные крыши и ни о чем не думал. Некоторая прострация овладела им с предчувствием хорошего настроения. Это предчувствие не определяется словесно, оно как бы сновидно, ирреально, как падающий снег.

– Ну что ты молчишь!
– вскричал Комаров. Беляев молчал.

– Неприятно то, что я говорю?

– А что ты говоришь?
– как-то задумчиво отозвался Беляев.

– Я говорю... Ты что, не слушаешь?!

– Слушаю, но не понимаю.

– За кого ты меня держишь?
– спросил Комаров и остановился в напряжении.

– Я тебя не держу.

– Ах, вон как ты заговорил. Как тачку брать - Комаров! А как долю праведную выколачивать - это он не слышит. Хорошо устроился! Слушаешь только то, что тебе нравится.

– По-моему, это ты ездишь на собственной тачке, а не я, - сказал Беляев, продолжая смотреть в окно.
– У меня своей машины нет.

Сердце Комарова забилось тревожно: не намек ли это на то, что Беляев отберет у него машину? В отстаивании своего процента дохода Комаров как-то забыл про машину, как будто ее и не было. Что имеем, о том не помним. А машина была! Записана на Комарова. Стало быть, что же это он, Комаров, прибедняется? Ведь он же знает характер Беляева:

нахрапом у него ничего не возьмешь. Нужна постепенность, даже определенная хитрость, чтобы что-то от Беляева получить.

Комаров сменил тон:

– Ну что, займемся елкой?

– А когда будем заниматься собой?
– спросил Беляев как бы между прочим совершенно будничным голосом.

– В каком смысле?

– В смысле постижения последних вопросов бытия, - тем же тоном сказал Беляев и сел за свой письменный стол.

– Ну и как же мы их будем постигать?
– спросил Комаров, удивленно взирая на Беляева, хотя внутренне порадовался тому, что разговор ушел от скользкой темы машины.

– А как люди вообще что-либо постигают?
– вопросом на вопрос ответил Беляев и включил настольную лампу, которая ярко осветила белый лист, которым был накрыт стол.

– Ну... разговаривают или читают...

– Или думают.

– Ну давай посидим, подумаем.

Беляев выдвинул ящик письменного стола, машинально взял оттуда ножницы и стопку бумаги для заметок.

– Ты в каком году родился?
– спросил Беляев и разрезал одну бумажку.

Удивленно пожав плечами, Комаров ответил:

– В том же, что и ты.

– Я тебя спрашиваю.

– В сорок шестом.

– От Рождества Христова?

– Наверно, - неуверенно сказал Комаров.

– Ты хочешь сказать, что ты родился в первом веке.

Нет... Я родился в двадцатом веке.

С чего это ты взял?

В календаре напечатано!
– выкрутился Комаров.

– А кто печатал-то?

– Люди печатали.

– Угу. А, может быть, ты в миллион триста тридцать шестом году родился?
– очень серьезно спросил Беляев.

– Это с какой стороны считать.

– Считай с какой угодно, - сказал Беляев, разрезая другую бумажку на треугольники.
– Ну, с какой стороны тебе угодно считать?

– Мне-то угодно, да вот, хочешь - не хочешь, а в тысяча девятьсот восемьдесят первый год вступить придется, - довольно внятно и полностью назвал год Комаров.

Беляев с любопытством посмотрел на него.

– Значит, ты признаешь счет времени от Христа.

– Все признают, и я признаю. Что я не русский, что ли!

– Оказывается, дело в малом: признать все то, что до тебя люди напридумывали. Так что же нас держит, чтобы признать откровения тех людей, бывших до нас, иллюзией? Конечно, не так сразу выбежать на площадь и закричать, что все, бывшее до нас - обман. А почему обман? Очень даже много мудрого в этих обманах. Человек мечтает о таких материях, которые противоречат его сущности. Рабский биологический факт мечтает о свободе, хотя против же собственной воли водворен на этот свет. Таким образом, мы завязаны одной веревкой человеческого рабства. Не свободы, а рабства. И все законоуложения - от кодекса до Библии - говорят нам о том, что мы в диком, небывалом рабстве. Главное свойство этого рабства - безволие. То есть я хочу сказать, что как бы мы ни напрягались, мы не можем выйти из биологической предопределенности и биологического течения времени. Вот что я имел в виду, когда спрашивал тебя о твоем годе рождения. Итак, твой год рождения очень приблизителен, условен. Отсчитан от некоего Христа, который, благодаря пропаганде и агитации, внедрен в сознание множества живущих как сверхточка отсчета. В чем же тут дело? Во влиянии. Вот оно главное! Не человек, а ткань, подверженная влиянию. В себе это чувствую. Только родился - и уже повлияли! А во влияние входит все: и язык, и Христос, и денежные знаки. Мы песчинки, как и до нас были песчинки! Но каждая песчинка добавляет своего влияния или не добавляет... Но почему одна песчинка Христос, а другая Комаров?!

– Ну, а чего ты сразу - Комаров! Может, Беляев?

– Пусть будет Беляев. Но в данности - равенство. Вот в чем дело! Это-то ты уясняешь?

– Не очень.

– Почему?

– Да потому, что Христос это ого-го!
– при этих словах Комаров возвел очи к потолку.- Он же Бог, а кто я или ты?

– Ну, началось выяснение. Я же тебе сказал, что Комаров и Христос абсолютно равны!

– Нет.

– А я говорю - да! С оговорочкой малой - равны изначально, как песчинки, но абсолютно не равны по степени своего влияния на людей, на массы. И главное наше безумие заключено в том, что ни Христос, ни Комаров, ни Беляев не вольны в самих себе. Степень влияния - это одно, а вольность в самих себе это другое. То есть, я хочу сказать, что мы рабы биологической цепи. Христос родился тогда и только тогда, как генетическая комбинация, отведенная ему во времени, и мы так же. И дети мои... Это я с Лизой соединился, и родились они. Теперь дети могут быть хоть Христами, хоть Гениями Последней Инстанции. Все дело в идее, ее универсальности и степени пропаганды и агитации. То есть влиянии на массы. Но, увы, время упущено. При всеобщей координации удельный вес богов сокращается. Впрочем, я далеко хватил - по богам. Тут, в этой жизни, и без богов разобраться можно. Главное понять два фактора - влияние и степень извлечения доходов. По-моему, тебя крайне интересует последнее.