Так говорил Заратустра
Шрифт:
– Ты же прекрасно одета!
– удивился Беляев.
– Мне там, - провела Тоська ладонью по груди вниз, - нужно переодеться.
У пятиэтажки за домом Скребнева Беляев ожидал Тоську минут пять. Она выбежала свежая, с сильным запахом дорогих духов.
– Пошли.
В лифте Беляев, не без волнения, поглядывая на Тоську, сказал:
– Ты красивая!
Скребнев храпел со свистом.
– У вас же море водки!
– воскликнула Тоська, оглядывая стол.
– Зачем же еще винища набрали, только башка будет трещать!
– Посмотрим. Садись к столу. Тоська села. На ней было цветастое шелковое платье, подчеркивающее всю ее цветастую фигуру.
– Я догоню маненько!
– хохотнула она и налила себе фужер водки.
– Догоняй!
– разрешил Беляев, терзая Тоську взглядом.
И минут через двадцать Тоська догнала и запела:
Зачем вы, девушки, красивых любите...
Беляев с чувством подпевал и как бы плыл по реке любви, обеспечивающей вечность субъективизма
– Потрогай меня за грудь, что ли!
– захохотала Тоська.
И Беляев потрогал.
– Пойдем на кухню!
– приказала Тоська. Она сняла с вешалки свою дорогую шубу и войдя в кухню, бросила ее на пол.
– Раздевайся!
– приказала Тоська. Он как завороженный, приговоренный к любви, смотрел на обнаженную рубенсовскую красоту.
– Ну, что ты никак не справишься со своим ремнем!
– прикрикнула Тоська.- Ложись так, я сама!
Через полчаса они сидели за столом, а через час спали в обнимку на кухонном полу.
Утром Беляева тошнило, болела голова, мелко дрожали руки. Он лежал на кухне один, вслушивался в свою болезнь и никак не мог понять где он, что с ним, почему ему так плохо, и почему он всего боится. Так он лежал до тех пор, пока не вошла на кухню какая-то полная пожилая женщина, прямо-таки старуха, сказавшая:
– Коля, плохо?
Он лишь сигнализировал закрытием глаз. И подумал про себя, смутно вспоминая вчерашний день, неужели он совокуплялся с этой старухой. Она вышла, но мигом вернулась с фужером водки и соленым огурцом.
– Я не-е бу-уду, - простонал, едва отмахнувшись слабой рукой, Беляев. Я никогда на другой день не-е бу-уду...
– Как миленький будешь!
– приказным тоном сказала старуха и приподняла ладонью голову Беляева.
– Пей немедленно! Смотри, на кого ты похож! Стыд и срам. Совсем зеленый!
– Она стала заливать ему в рот водку.
Водка не хотела идти внутрь, наталкивалась на плотины, но старуха упрямо заливала ее в рот, пока что-то не открылось в Беляеве и он не проглотил целый фужер, тут же зажевав его огурцом.
– Теперь полежи тихо, не шевелись!
– приказала старуха и ушла.
Сначала Беляев почувствовал огонь в желудке, потом ощутил прилив крови к голове. Через минут пятнадцать вдруг все исчезло. Не все то, что радовало, а все то, что болело. Тело стало легким, воздушным, хотелось радости, праздника.
Беляев быстро поднялся, заскочил в ванную, умылся, побрился и причесался.
С порога комнаты он с улыбкой и довольно громко промолвил:
– Я человек праздничный!
Скребнев и Тоська, сидевшие за столом спиной к двери, обернулись и захлопали в ладоши. При этом Скребнев столкнул рюмку на пол. Тоська тут же нагнулась и подняла ее. Рюмка не разбилась,
– А вот мы сейчас и устроим праздник!
– поддержала Тоська.
– Сегодня же Введение!
– Вот-вот!
– радостно пробурчал Скребнев, наливая по полной.
Когда выпили, Тоська сразу же похорошела и стала в глазах Беляева такой же привлекательной, как накануне. Она встала из-за стола и сказала:
– Вы тут посидите, а я сейчас горячего приготовлю!
Как только она удалилась, Скребнев спросил:
– Я вчера ничего такого себе не позволял?
– Да вроде, нет, - сказал Беляев.
– Еле встал, - пожаловался Скребнев.
– Не говори! Я тоже.
– И чего мы завелись, - сказал Скребнев.
– Ладно, сегодня еще попьем для поправки и амба! Завтра жена приедет.
– Амба!
– согласился Беляев.
– А эта где спала?
– спросил Скребнев, кивая в сторону кухни.
– Как где?
– не понял Беляев.
– С тобой, наверно.
– Да что ты! Я как труп один на диване валялся...
– А я на кухне на полу, - сказал Беляев, - чтобы вам не мешать...
Помолчали, затем выпили.
Тоська принесла горячее: картошку с антрекотами. Под это дело хорошо выпили и запьянели. Хотелось петь, шуметь, говорить. Скребнев вдруг стал долго и нудно говорить о том, как он руководит институтом и воспитывает студентов.
Беляев слушал, слушал, слушал, затем как заорет:
– Что говорил Заратустра?!
Стекла задрожали от этого душераздирающего вопля. Тоська побелела и ее изнутри охватил страх. А Скребнев вжался в кресло.
Беляев уже стоял в центре комнаты, нервно сжимал кулаки и, трепеща всем телом, напряженно смотрел на сидящих, как будто хотел сейчас же убить их. Ножа ему не хватало в руке.
– Я повторяю вопрос, - медленно, с дрожью в голосе, но все же с известной долей металла, проговорил Беляев: - Что говорил Заратустра?!
Тоська и Скребнев немного приободрились.
– А черт его знает, что он там говорил!
– отмахнулся было Скребнев.
Беляев вновь прокричал:
– Что говорил Заратустра?!
В паузе он увидел, что Тоська и Скребнев опять напугались. Тогда он сбросил обороты, шагнул к столу и, улыбнувшись, разъяснил:
– Так! Так говорил Заратустра! То есть, когда я выкликаю призывно вопрос: "Что говорил Заратустра?!", вы тут же хором отвечаете сначала: "Так!", а через антракт добавляете: "Так говорил Заратустра!" Ясно? Есть восторженные вопросы?
– Вопросов нет!
– сказала Тоська, облегченно вздыхая.
– Тогда репетнем, - сказал Беляев и без предупреждения вскричал пуще прежнего: - Что-о-о го-оворил Заратустра-а-а-а?!
– Так!
– как танковый залп, грянул Скребнев, а Тоська запоздала.
Беляев прошелся по комнате, набычившись, как бы оценивая качество услышанного ответа.
– А ну еще раз!
– приказал Беляев и на смертельно высокой ноте проскулил: -Что говорил Заратустра?!
– Так!
– в унисон бухнули ответ и после малой паузы - добавили: - Так говорил Заратустра!