Чтение онлайн

Фабрика от их дома была далеко, но до войны это не имело значения, за десять — пятнадцать минут мама доезжала до самой фабричной проходной. Теперь же троллейбусы и трамваи не ходили, потому что в городе не было тока да и мостовые давно замело снегом, который никто не чистил, и маме приходилось ходить пешком.

Каждый день мама вставала ещё затемно, наливала из термоса полную кружку кипятка и выпивала его с маленьким кусочком хлеба, чтобы согреться перед дорогой. Если с вечера оставался суп, мама его не ела. Супа всегда оставалось очень мало, и мама берегла его для Наташи. Потом она укутывала покрепче Наташу, сама одевалась потеплее и, поцеловав дочку, выходила на улицу. На улице было ещё совсем темно, но мама так хорошо знала дорогу, что темноты не боялась. Да и людей на улице было уже много, ведь в это время все шли на работу. Люди шли по тротуару и по мостовой. У многих на груди, как большие медали, светились круглые синие бляшки. Их надевали для того, чтобы впотьмах не сталкиваться со встречными, не наскакивать друг на дружку.

Шла мама медленно: улицы были занесены снегом, а если ночью по городу гуляла метель, то приходилось брести прямо по сугробам.

Но когда по дороге не бывало воздушного налёта или артиллерийского обстрела и не надо было отсиживаться в бомбоубежище, мама приходила на работу вовремя.

По дороге мама думала о Наташе. Конечно, она уже большая и разумная девочка, летом ей пошёл двенадцатый год, и всё-таки оставлять её на целый день одну дома было страшновато. А вдруг она так крепко уснёт, что не услышит воздушной тревоги и не сойдёт в убежище… Или увлечётся книжкой и не заметит, как из железной печурки выпал красный, опасный уголёк. Не наденет валенки или тёплый платок и простудится в очереди за хлебом…

…Но вот наконец и фабрика. Мама вешает в проходной номерок и по коридору идёт в свой пошивочный цех. Здесь она здоровается с подругами, растирает застывшие на морозе руки и берётся за работу.

На большом столе лежит несколько рулонов материи, а на полу целая гора серой ваты. Из этой материи и ваты надо за день сшить стёганые телогрейки и брюки.

Очень тяжело после долгого пути работать стоя, за высоким столом. Но сегодня мама не узнаёт своего стола: то ли она выросла, то ли стол стал гораздо ниже. К ней подходит пожилая женщина, работница их цеха Романовна, и говорит:

— Ты, Ольга Николаевна, не удивляйся. Это я велела ножки у стола подпилить. Не могу глядеть, как ты стоя кроишь. Теперь садись, как все люди, на стул и крои сидя. Ну-ка, попробуй!

Мама садится. Конечно, так можно работать. И гораздо удобней! И гораздо лучше! Отдыхают натруженные тяжёлой дорогой, отёкшие ноги. Умница Романовна! Добрая, заботливая у неё душа.

В цеху работают одни женщины. Среди них есть пожилые, есть средних лет, есть и совсем молоденькие. Но все они как будто похожи: уж очень худые и серые у них лица. Одни строчат на машинках, другие шьют на руках: простёгивают вату, обмётывают петли, пришивают пуговицы. Всем тяжело работать, но все работают на совесть, потому что знают, как нужна защитникам Ленинграда тёплая одежда и как трудно привезти её сейчас с Большой земли.

Рядом с пошивочным цехом — вязальный. Машин там нет, и женщины вяжут носки и варежки на спицах. Вяжут весь день, и есть такие мастерицы, что могут связать по паре, а то и по две больших солдатских носков. Тепло в таких носках будет нашим воинам в окопах.

Романовна и завхоз в цеху, и истопница, и повар: она растапливает железную печку и ставит на неё большую кастрюлю с водой. Печка топится щепками, горит жарко, и в цеху скоро становится тепло. Когда вода закипает, Романовна кладёт в неё полную горсть соли, немного муки и несколько пачек дрожжей. Через пять минут суп готов — это их рабочий обед. Романовна разливает его по мискам.

Мама глотает немного пересоленный дрожжевой суп и думает о том, что вчера они с Наташей получили по карточкам крупу. Наверно, Наташа топит сейчас печку и варит себе кулеш. Сегодня она тоже будет сыта. И от этой приятной мысли и от горячего супа мама чувствует себя бодрее и крепче.

— А теперь компота попейте, — говорит Романовна и из большого бидона наливает в кружки зелёного горьковатого отвара.

— Очень полезный! На сосновых и еловых иголках настоянный, чистый витамин, — добавляет она.

За обедом женщины отдыхают и беседуют. Говорят больше о войне. О том, что разогнали же немцев под Москвой, побили и под Ростовом, разобьют и погонят под Ленинградом. Ещё потерпеть немного, и всё будет хорошо!

После обеда — опять за работу. Романовна моет посуду, подбрасывает в печку угля — и где она только берёт! — и, чтобы веселей работалось, что-нибудь рассказывает. Много она знает всяких историй, и рассказы у неё всегда занятные и часто смешные.

— Есть у нас в доме один мужчина, — рассказывает она сегодня. — Не мужчина, а прямо картина: здоровый и даже сейчас щекастый. На фронт не спешит, фрицев бить не торопится, а в убежище первый бежит. И с чемоданом… — Романовна показывает руками, какого размера у щекастого чемодан. — Прыг-скок! Прыг-скок! Только не под мосток, а под дубовую колонну. У нас в убежище четыре такие колонны поставлены. Управдом говорит — для сопротивления материалов, чтоб убежище, если бомба в дом попадёт, не завалило. Сидит этот мужчина под самой колонной на своём чемодане, глаза зажмурит и до самого отбоя не шелохнется.

Ну, а ребята в нашем доме глазастые, языкастые! Они его вмиг разгадали и прозвали Дядька Паникёр на Чемодане. И нарочно его стращают. Есть у меня внучек Лёнька, озорник. Так вот этот дорогой мой Лёнька прислушивается, прислушивается и заявляет: «Фашистский бомбовоз прямо над нашим домом кружит! Затыкайте, ребята, уши, сейчас как бабахнет!»

Бомбовоз-то, может, над Васильевским островом летает или над Выборгской стороной, а Паникёр Лёньке верит. Сидит на своём чемодане, и руки-ноги у него так и трясутся…

Женщины посмеиваются, а молодая швея Марина говорит:

— Совсем никудышний он человек. Не ленинградский у него характер.

…А вот у тёти Кати, шофёра фабричной грузовой машины, характер ленинградский. Тут хоть бомбы падайте, хоть снаряды рвитесь, а в половине пятого её машина всегда у фабричных ворот. И сама она ходит по цехам, командует:

— Грузите одежду, девушки! Надо засветло мне на фронт добраться.

И доберётся. Машину она водить умеет. И фронт, — он тут неподалёку, у Нарвской заставы.

На улице темнеет, и работа в швейном цеху кончается. При лампочке-мигалке много не нашьёшь. У вязальщиц дело другое. Вязать можно и в полутьме. Сиди себе да позвякивай спицами хоть до полуночи. Некоторые так и делают.

Многие женщины не уходят домой совсем. Те, у кого мужья на фронте, а дети увезены на Большую землю или ночуют в детском саду, тут и живут, на фабрике.

Но Ольге Николаевне надо домой. Дома у неё Наташа. Худенькая, бледная, терпеливая Наташа. Весь день она прожила без мамы, очень соскучилась и теперь уж, наверно, ждёт не дождётся и посматривает всё время на часы.

Ольга Николаевна кончает работу и выходит на улицу. Если ничего не случится, через полтора часа она будет дома.

Мороз к вечеру усиливается, и снег скрипит под валенками. На улице быстро темнеет, и опять навстречу Ольге Николаевне идут люди с синими светящимися медальонами на груди.

…Вот уже больше половины трудной дороги осталось позади. Ещё каких-нибудь тридцать — сорок минут, и она будет дома. Но на Литейном проспекте мама не выдерживает и заходит в книжный магазин. Покупателей в нём сегодня мало. Молодая девушка просматривает медицинские учебники, и мальчишка лет двенадцати, присев на корточки, ищет на нижней полке какую-то, видно, очень нужную ему книжку. Продавщица в меховой шапке сидит у свечи и читает. Она узнаёт Ольгу Николаевну, свою постоянную покупательницу, и говорит ей: