Чтение онлайн

Потом говорила комендант Полина Ивановна о том, как терпеливы и мужественны были пионеры их дома минувшей блокадной зимой. Она не успела кончить: страшный грохот потряс бомбоубежище. Дрогнул пол, и качнулись стены. Висящий над дверью репродуктор сообщил: «Артиллерийский обстрел района!» Прогремело ещё два раза, и снова наступила тишина.

Тогда сказала Галя:

— Я тоже хочу что-то рассказать. Однажды зимой мы с Серёжей стояли на улице в очереди за хлебом. Ну и мороз был! Прямо губы сводило. Мы варежками тёрли себе носы, чтобы не обморозить, и мечтали: как получим хлеб, дома напьёмся горячего чаю.

К стр. 156

Но когда мы вошли в магазин, продавщица сказала, что хлеб кончился, и сегодня больше не привезут. Некоторые заплакали. И мне тоже хотелось зареветь. Словно что-то душило меня, слёзы вот-вот побегут. И тут меня тронул за руку Серёжа: «Пойдём!» Такой маленький, а глаза у него были сухие, и плакать он вовсе не собирался. И мне расхотелось тоже. Комок в горле растаял, и я сказала Серёже: «Пойдём скорее! У нас дома есть большой сухарь. Мы его расколем и с ним будем Пить чай». И мы ушли.

Кажется, ничего особенного Галя не рассказала, но когда она кончила, все ей захлопали.

— К борьбе за дело Ленина, за свободу и честь нашей Родины будь готов, пионер Сергей Лавриков! — сказал Иван Кириллыч и повязал Серёже красный галстук.

— Всегда готов! — ответил Серёжа.

Все поздравляли его. В осаждённом Ленинграде в этот день одним пионером стало больше.

ПИСЬМО

Кто-то постучал, и Галя отворила дверь. На площадке стоял их старый знакомый, почтальон, и протягивал письмо.

— От папы! — воскликнула Галя и сжала в руке маленький бумажный треугольничек. Да, это было письмо с фронта, письмо от папы.

Больше двух месяцев не получали они от него ни строчки; волновались, не спали по ночам и плакали тайком друг от друга. А сейчас Галя держала в руках самое настоящее, самое драгоценное на свете — папино письмо — и смеялась от радости.

Через минуту она уже знала, что папа их жив и здоров и послал им в этом месяце четыре письма. Что от них он давно не имеет вестей и день и ночь думает о том, как живут они в осаждённом Ленинграде.

Галя аккуратно разгладила письмо и прочитала ещё раз. Потом она сложила его, спрятала на груди и посмотрела на часы. До маминого прихода с работы оставалось ещё очень много времени. Неужели всё это время мама не будет знать, что от папы пришло письмо?

— Пойду к маме на работу, — решила Галя.

Мамина фабрика была далеко, трамваи не ходили, и Галя знала, что ей придётся долго идти заснеженными улицами. Но сейчас это её не пугало. Она представляла себе, как обрадуется мама, увидев письмо, и ей становилось так весело, что хотелось петь и смеяться.

Во дворе она увидела Вовку. Верный друг вызвался её проводить. Они вышли из своего дома и направились к Невскому проспекту. Долго шли молча, с тоской и обидой смотрели вокруг.

Как сильно изменился их город за эту длинную и страшную блокадную зиму! Разбитые и обгорелые дома, выбитые стёкла, чёрные отверстия от попавших снарядов, воронки на мостовых.

Вот большое красивое здание. До войны в нём была школа, а совсем давно, ещё до революции, женский институт. Сейчас здесь разместился госпиталь. Сюда привозили с фронта раненых и контуженых бойцов… И на этот дом, где лежали больные, беспомощные люди, фашисты тоже сбросили бомбу.

На главной улице Ленинграда, на Невском проспекте, все витрины забиты досками, и в магазинах темно, как ночью на улицах. На Аничковом мосту, что лежит через речку Фонтанку у самого Дворца пионеров, не видно знаменитых коней и их укротителей. Этих громадных коней ленинградцы зарыли глубоко в землю, чтобы в них не попала фашистская бомба или снаряд.

И теперь Аничков мост выглядит пустым и скучным, словно кто-то его обокрал.

Но до реки Фонтанки Галя и Вовка не дошли. Они свернули раньше и вышли на Владимирский проспект. Не успели они пройти по нему и двух кварталов, как завыла сирена… Значит, летят фашистские самолёты. Вовка сказал:

— Может, не будем прятаться?

Галя вздохнула:

— Мне тоже не хочется. Да ведь я маме слово дала…

И они вошли в ворота большого дома. На стене была нарисована стрелка и под ней надпись: «В убежище!» В этом убежище они просидели около часа, и Галя успела два раза прочесть папино письмо.

Сначала тихонько про себя, а потом вслух для Вовки. Вовка слушал, нахмурив брови, а потом сказал:

— Очень тихо они воюют. Если бы я был на фронте, я бы воевал не так. Я бы день и ночь бил фашистов. Я бы ни одной минуты покоя им не дал.

— А ты думаешь, наши солдаты им покой дают? Ого! — сказала Галя. — Пошли. Отбой.

Они опять шли по улице и опять не могли оторвать глаз от покалеченных и разбитых домов. Вот на этом углу совсем ещё недавно стоял небольшой двухэтажный дом. Фугасная бомба попала в соседнее высокое здание, а маленький домик снесло воздушной волной, и он превратился в груду кирпичей, железа и деревянных обломков.

— Смотри, — говорит Галя Вовке, — ведь разбиты самые обыкновенные мирные дома. И возле нас так же: в госпиталь попал, в детскую консультацию и в овощную лавку… Если бы ты знал, как я их ненавижу!

— Знаю. А они опять палят. Слышишь?

Галя и Вовка бегом бросились в ближайшее парадное. Там тоже было написано, что «убежище во дворе направо», но в убежище они не пошли. Вовка успокоил Галю, сказал, что в это парадное снаряд залететь не может. Не с той стороны обстрел.

— И все-таки страшно, — вздохнув, сказала Галя… — Никак не пойму тех людей, которые ничего не боятся. А я и бомбёжки, и обстрела — всего боюсь.

— Так, может, вернёшься домой? А я один схожу.

— Что ты! Я буду прятаться, а ты пойдёшь один? — возмутилась Галя. — Я потерплю. Мне страшно, но не особенно. А главное, я хочу увидеть, как обрадуется мама.

Стрельба наконец прекратилась. Вовка выглянул за дверь и сказал:

— Пошли, пока тихо.

Вскоре они подошли к перекрёстку, не похожему на другие перекрёстки, потому что здесь было не четыре угла, а пять. Пять улиц лучами сходились к одной точке, и трамвайная остановка называлась тут «Пять углов».

— У тебя ноги не мокрые? — заботливо спросил Вовка.

— Нет. Только болят немного. А как ты думаешь, такой блокады, как ленинградская, никогда раньше не было?

— Конечно, не было. В старину тоже бывали города в осаде, но ведь с самолётов тогда не бомбили, самолётов тогда ещё не было, из тяжёлых орудий тогда не стреляли.