Так себе идея
Шрифт:
Все смеются. Кроме меня.
Марфа касается его плеча, и у нее прорезается новый голосок — на полтона выше обычного. Вот уж не думала, что она может быть такой… фальшивой.
Сижу в стороне, сжав зубы. Ну отлично. Думала, друг придет и встанет на мою сторону. А вместо этого он любезничает с моей конкуренткой.
— Итак, — Федя берет в руки распечатки. — Два сценария. Один спектакль. Тайна создала атмосферу «Мариинки», Марфа — юмореску в духе КВН! Отлично!
Мы с Марфой одновременно перекатываемся с пяток на мыски. Каждая уверена, что именно ее текст Федя признает шедевром, и обеим не терпится услышать финальный вердикт.
Куролесов читает внимательно, не торопясь изучает каждую сцену. Потом откладывает рукописи и молчит минуту-другую, уставившись в окно. У меня щекочет под ложечкой… Неужели сценарий Марфы ему пришелся по душе, и он не знает, как мне сказать об этом?
— Вы обе написали о самых трепетных вещах. Тайна — о боли и взрослении. Марфа — о том, как важно смотреть на жизнь с юмором. Вы ярко очертили два полюса школьного быта. И теперь, если мы грамотно соединим их в одно целое, получится совершенное творение!
Марфа хмурится.
— Хочешь сказать, это надо как-то склеить?
— Я хочу сказать, — Федя усаживается на край сцены, — что вы неосознанно использовали прием «дуальный сюжет». В произведении параллельно развиваются две линии: внешняя, или то, что происходит «на поверхности» — прелести школьной суеты, забавные казусы, маленькие радости, — и внутренняя — эмоциональный, не всегда легкий путь героев.
Он глядит на нас внимательно. Не подначивает, не давит, а ждет, что мы сами сделаем вывод.
— Никому не интересно смотреть на стенания, — бормочет Марфа.
— А глупые шутки быстро забываются, — отзываюсь я.
— Сцена — зеркало жизни, — не сдается и вразумляет нас Федя. — В нем должны отражаться все ее составляющие: горе и радость, смех и слезы! Враги… — он притупляет взгляд в пол, — и друзья, — поднимает глаза и внимательно смотрит на нас с Марфой.
У меня по коже пробегают мурашки. Внутри что-то медленно сжимается — не больно, просто немного не по себе. Как после разговора, в котором тебе открыли неприятную и неопровержимую истину. Что б тебя, Федя, ну философ, ну закрутил! Смотрю на Марфу, она поджимает губы и плавно кивает, подписываясь под каждым словом нашего ментора.
Федя достает степлер и аккуратно соединяет два сценария воедино. Вместе с этим щелчком, кажется, и наши с Марфой отношения скрепляются тоже. Я чувствую, что улыбаюсь, и понимаю: все не так уж плохо, если рядом есть такие люди, как Куролесов, — добрые, умные, неравнодушные. Но Федя задолжал мне леденец в форме сердечка!
«Так себе идея»
Поля_на_воле:
Слав, ну как ты? Получше?
Слав_чик:
Нормуль! Чо, беда на репе?
Выезжать в качестве подкрепления?
Поля_на_воле:
Не, не, просто проверяю, жив ли ты!
Все отлично! Мы хорошо продвинулись!
Федя_в_пледе:
Друг, ты что, сомневался во мне?
Поля_на_воле:
Никто не верил в успех, Куролесов.
Но ты был бесподобен сегодня!
Слав_чик:
Какие могли быть сомнения, бро?
Нотка_рифмоплетка:
Слав, заскочу к тебе после уроков!
Принести что-нибудь?
Слав_чик:
Порцию сплетен,) Жду!
Стою в парадной сталинки на Кирочной, не решаясь нажать кнопку звонка. В подъезде пахнет старым деревом, полированным воском и чем-то неуловимо дорогим. Хм, знакомый аромат!
Пол устлан ковром с выбитым узором, как в театре. Плетеная решетка лифта, латунные почтовые ящики, витраж в пролете — все кричит: здесь уважают прошлое.
Я смотрю на табличку с фамилией: «Ф. Я. Шумка». План по покорению хранительницы очага пришел мне в голову, когда Слава сказал, что не может подписать контракт с фестивалем. У меня дар: меня обожают бабушки! Все, что требуется, — говорить с уважением, не тараторить, показать интеллект и уверенность. Идеально, чтобы Слава открыл и представил меня, но он почему-то перестал отвечать на сообщения. Теперь мне тревожно.
Нажимаю кнопку — звонок отзывается старомодным металлическим звуком, будто завелся ветхий моторчик. Жду.
Шаги, нет, не каблуки, кожаные тапочки. Или бархатные. В глазке чуть колеблется свет. Щелчок. Дверь отворяется.
На пороге стоит женщина. Пухлый серо-голубой домашний костюм на запах, шелковый шарф, снежно-белые волосы идеально уложены. Лицо аристократичное, с острым подбородком. В руке трость, но женщина не опирается на нее так, скорее принесла продемонстрировать, у кого тут власть.
— О, — шутливо говорит она, оценивая меня взглядом, — еще одна. Пост сдал, пост принял.
Ни улыбки, ни презрения. Проверяет меня на прочность.
— Здравствуйте, я…
— Тайна Рождественская. Знаю, — перебивает бабушка. Даже язык не поворачивается так называть эту даму. — Слава о вас говорил. Я Фаина Яковлевна.
— Знаю, — улыбаюсь я. — Слава о вас песни слагает.
Бабушка ухмыляется и делает шаг в сторону. Тест пройден, меня пускают на порог.
— Разувайтесь.
Я захожу. Внутри музей, в хорошем смысле слова. Потолки высоченные, стены увешаны черно-белыми снимками, свет льется из антикварных бра, книги облачены в коллекционные переплеты, а от фарфора невозможно оторвать глаз. Все безупречно, все говорит: «Здесь помнят о достоинстве».
В воздухе тонкий знакомый аромат. Я вздрагиваю. Опять тот же запах, что преследует меня в школе, — стойкий сандал и черная смородина. Такой носит Марфа. Я чувствую, как он тянется следом, будто ее тень только что вышла из комнаты. Ее дух — буквально и метафорически — витает здесь.
— Слава прилег, но я знаю, что сон не продлится долго: он ждал вас.
Мы проходим в гостиную. Бабушка изучает меня с тем выражением лица, которое не требует слов. Она не улыбается, не кивает, не делает и шага к сближению — просто смотрит. В этом взгляде видно все: она привыкла входить в залы, где люди встречают ее стоя. Где спорить с ней не принято.