Чтение онлайн

Тем не менее он затребовал дело Александра и, внимательно его просмотрев, сказал, что, к сожалению, он ничем помочь не может, так как вспыльчивый Александр наговорил суду такое, что только за это высказывание его можно было осудить. Так благополучно для меня окончились мои хлопоты. А Александр отбывал срок на Колыме.

Плывя в барже, лежа на нарах и борясь со вшами, я продолжал думать об истребляемых ни за что людях, о судьбе родины, которая несмотря на большие созидательные (руками народа) успехи, устилала на своем пути к коммунизму всю дорогу кровью этих самых созидателей светлого будущего. Мне было ясно, что кровью людей не построить счастливое общество.

Тягостно было моей душе все это сознавать. А между тем, несмотря на ледостав, наш буксир, расталкивая несущиеся ему навстречу льдины, все же благополучно доставил нас, работяг, в Зырянку.

Снова баня, санобработка, прожаривание нашей одежды. При бане была прачечная, где стирали белье заключенных. И тут я увидел высокого старика с благородными, я сказал бы, несмотря на старость, красивыми чертами лица. Его высокий рост, стройная фигура и какая-то подтянутость всего его худощавого тела, говорили мне, что этот седой красивый старик бывший военный. Я поинтересовался, кто он. Мне сказали, что он в прошлом командир императорского кирасирского или кавалергардского полка. Я искренно удивился: как это наши борцы за социальную справедливость по распоряжению «рабоче-крестьянской» власти не расстреляли его. И я смотрел на него с нескрываемым любопытством, как может смотреть любознательный человек на что-то древнее, изящное, чрезвычайно красивое, но носящее на себе следы времени. Потянулись дни работы в бригаде на складах на разгрузке барж и даже аварийной, получившей пробоину борта. Из ее трюма, из воды мы вытаскивали американские мешки с ячневой сечкой и какой-то другой крупой. Мешки были скользкие, разбухшие, и их было очень тяжело выносить из трюма по мокрому трапу. Но наконец зима вступила в свои права, Колыма замерзла, начались морозы и снегопады. Я в свободное от работы время заходил к доктору Кнорру, беседовал с ним. Он интересовался мной, моей семьей и даже пытался выяснить, надеюсь ли я на что-то хорошее, или надежда уже умерла. Однажды в наш зырянский лагерь с какой-то командировки, т.е. с лагпункта, а возможно с Угольной (там тоже был лагерь) привезли три мерзлых трупа заключенных. Выгрузили их в морге. Морг был недавно построен недалеко от вахты лагеря. Это были первые «обитатели» нового морга. Начальство намеревалось провести судебно-медицинское вскрытие. Вероятно, предполагалась насильственная смерть всех трех. Но для вскрытия их надо было оттаять, так как по твердости они походили на что-то деревянное. Наш медицинский начальник Никитин приказал подготовить вскрытия на следующий день в 12 часов. Кнорр обратился к санитару, чтобы он ночь в морге топил печку и позаботился оттаять «мерзляков». Санитар в ужасе и отказывается провести ночь в обществе трех мертвецов. «Выгоняйте на общие работе, но я не буду там сидеть ночь», — заявил он. Фельдшер Мотузов сказался больным. Я видел, как расстроился Иван Михайлович, и сказал, что я буду в морге топить печь всю ночь. Это вызвало изумление всех присутствующих при этом разговоре. «Не боишься, Мстислав?» — спросил Кнорр. «Знаете, Иван Михайлович, я уже давно таких, что в морге, не боюсь. Еще в давние времена один из прославленных пиратов Флинт или Кидд сказал, что мертвые не кусаются», — ответил я. Кнорр засмеялся и распорядился принести в морг побольше дров. Вечером меня в морге запер на замок надзиратель. Печку растопили еще до моего прихода. Было тепло, приятно пахло от стен морга свежими досками лиственницы — ведь морг был новый Мне предстояло решить задачу: в морге было три деревянных топчана, а нас было четверо. Я не намеревался всю ночь сидеть перед печкой. Решение пришло быстро: двое, уложенные на топчаны, были подвинуты поближе к печке, третьего, твердого, как дерево, я веревками обвязанными у него под мышками, поставил около печки, тут же я поставил топчан, на который улегся сам, предварительно набив топку печки дровами.

Стоящий у печки замерз с поднятой рукой, он как бы приветствовал меня. Я быстро заснул, приказав себе через час проснуться. Проснулся, когда дрова уже догорали, а в морге было очень тепло, даже жарко, снова зарядил печку дровами и задремал. Проснулся от прикосновения к моему плечу руки. «Кто меня будит?» — подумал я. Оказывается, стоящий у печки оттаял настолько хорошо, что опустил на меня свою руку. Вскрывал этих троих я, оперработник записывал все обнаруженные повреждения у этих умерших явно насильственной смертью. Но детали их преждевременного ухода в мир иной остались мне неизвестны. Предполагать можно многое. Свои прикончили, охрана ли в изоляторе «собирала их ребра в кучу» или на лесоповале попали под падающее дерево — все эти предполагаемые причины их смерти промелькнули в моей голове. Я зашивал уже третьего, когда Никитин стал меня торопить: он спешил подписать протокол вскрытия, а морг надо было закрыть, вероятно, в присутствии всех этой комиссии. «Я заканчиваю, гражданин начальник», — ответил я Никитину и на секунду, продолжая зашивать труп, поднял голову и посмотрел на Никитина. И в этот момент игла вонзилась мне в ладонь левой руки. Я вскрывал без резиновых перчаток (их не было), а руки мои были густо смазаны вазелином. Я прекрасно понимал, что такое игла, побывавшая в трупе, какую смертельную опасность таит ее укол. Подняв с поля щепку, я соскоблил вазелин и высосал, часто сплевывая, ранку на ладони. Начальство ушло, надзиратель запер морг. Когда я зашел в амбулаторию, я услышал уже конец разговора. Кнорр убеждал Никитина, говоря: «Он честный человек, не жулик, обладает медицинскими познаниями, исполнительный и дисциплинированный, и мне кажется, что было бы справедливо проявить к нему гуманное отношение», — говорил Кнорр. Я не стал мешать разговору Ивана Михайловича с начальником и тихо ушел

Вечером Иван Михайлович сказал мне, что Никитин назначил меня фельдшером на медпункт лесозаготовительного участка 4 (ЛЗУ-4). «Ты, Мстислав, справишься, а трудные случаи травм и заболеваний отправляй сюда», — сказал Кнорр. Так я стал работать в медицинском пункте в тайге, где 80 заключенных валили лес и готовили стволы спиленных лиственниц для плотов. Доброе, человечное отношение ко мне доктора Кнорра я буду помнить всю свою жизнь. О результатах расследования причин смерти тех троих, привезенных в морг нашего лагеря, я не расспрашивал Кнорра, не проявлял лишнего любопытства. Да и сам Кнорр вряд ли знал, так как заключенному «не положено» знать то, чем занимается оперативный отдел. Если это убийство, то была ли справедливая реакция?

ЛЗУ-4, куда я был назначен, был от Зырянки километрах в 10 или 12. Конечно, расстояние я определил приблизительно, по льду Колымы и по тайге. Начальником этого лесозаготовительного участка был Петров Александр Павлович. В прошлом заключенный, «бытовик», значит «друг народа». Отбывал Петров свой срок в качестве дневального, а по-старому — денщика, у самого Ткаченко. Естественно, что когда срок у Петрова кончился, Ткаченко своего холуя назначил начальников ЛЗУ. Так сказать, в знак особой милости и доверия. И доверие начальства этот подонок старался оправдать и убедить, что он хороший начальник над заключенными работягами. Штрафной изолятор, сделанный из бревен лиственницы и напоминающий сибирскую бревенчатую ловушку для медведя, не имел печки. Петров сажал в изолятор в чем-либо провинившихся или не понравившихся ему заключенных. Колымские морозы — это 40 или 60 по С. Провести ночь в нетопленном изоляторе — это получить отморожение пальцев рук или ног. Так зверски издевался над заключенными бывший заключенный Петров. Мои попытки обосновать с медицинской точки зрения всю нелепость и жестокость «вымораживания» людей в изоляторе привели к одному: Петров обзывал меня отборной руганью и грозил расправиться со мной. Печку установить в изоляторе отказался, осыпав меня матерщиной. Говорят «брань на вороту не виснет», я думаю, что такое воспринимается людьми по-разному: одному оскорбление «как с гуся вода», а другому гнусные оскорбления ранят душу и вынуждают реагировать. Все чаще приходилось мне освобождать от работы людей с диагнозом Congelatio (отморожение). Если имевшие отморожение второй степени (пузыри) еще поддавались лечению на месте, то больные с третьей степенью и особенно с четвертой (влажная или сухая гангрена) подлежали госпитализации. Я их отправлял в центральный лагерь, в Зырянку. В направлении я ставил диагноз, а больному передавал по секрету рапорт начальнику санчасти Никитину, где объяснял, при каких обстоятельствах получено отморожение. Меня удивляло, насколько глуп и жесток Петров, сознательно из рабочих, валивших лес и подготавливавших спиленные лиственницы к сплаву по Колыме, делающий больных и калек. Приезжал Никитин, проверил, правильно ли я освободил от работы двух работяг, вероятно, Петров в разговоре с Никитиным старался меня запачкать. Не получилось: освобождение я дал правильно, по правилам медицины.

Никитин осмотрел барак, где жили заключенные. Понравились прядок и чистота в бараке и на кухне. Хотя барак из бревен лиственницы и пол из однореза, т.е. весь из полукруглых половиц. У меня ЧП: спиленная лиственница при падении комлем травмировала лесоруба. При виде раненного парни разбежались. Их смутила скальпированная рана головы, вся в опилках. Издали это выглядело как обнаженный мозг. Все думали, что несчастному сорвало верх черепа. Рану я обработал и потребовал срочно везти раненого больницу лагеря в Зырянке, сопровождать буду я. Накануне был сильный снегопад. Заключенный возчик, пожилой работяга Торопов с лучшей якутской лошадью, запряженной в сани, раненый на санях, укутанный потеплее, и я двинулись по глубокому снегу. Попеременно я и Торопов торили, т.е. протаптывали в снегу тропу для лошади. Добравшись до Зырянки мы, несмотря на мороз, вместе с лошадью были мокрые от пота, и от нас валил пар. Парня госпитализировали, Кнорр наложил 18 швов. Я передохнул, а на другой день с завхозом нашего ЛЗУ Раппопортом пошли мы пешком на свой лесоповал. Заблудились в тайге, в глубоком снегу, блуждали ночь и только утром, услышав, как били в рельс подъем, добрались до лагпункта. Мы, надо думать, не 12 км. прошли а раза в два больше. Раппопорт не послушал меня, когда я убеждал идти в лагпункт ЛЗУ по замерзшей Колыме. Он знал «кратчайшую» дорогу через тайгу! Петров все больше злился на меня. Утром на разводе рабочих он, получив от меня листок бумаги с фамилиями, освобожденных по болезни, «крыл» меня отборной руганью, всячески унижая и издеваясь. Однако его ругань в мой адрес не вызывала у заключенных лесорубов даже улыбки. Люди в своем большинстве относились ко мне хорошо. Они прекрасно знали, что до своего «фельдшерства» я работал на общих работах и не был «дешевлом», т.е. мелочным, пустым человеком, беспринципным. Только один раз, как сейчас помню, случилась неприятная сцена. Перед разводом ко мне в медпункт вошел парень и сказал: «Запиши меня в свой талмуд, отдохнуть хочу». «Как я могу тебя освободить от работы, ведь ты не болен», — говорю ему я. «Запиши!» — потребовал он. Я возразил: «Я тебе не должен, освобождение от работы тебе в карты не проиграл». Дело в том, что нередко медработники не из «контриков», а бытовики проигрывали в карты с блатными освобождение от работы. Я об этом слышал и сказал ему. Тогда он вытащил нож и стал приближаться ко мне. Я отступал, пятясь к столику, на котором был перевязочный материал и большая бутылка из-под шампанского с риванолем. Не дожидаясь выпада ножом в мое тело, я схватил бутылку с риванолем и энергично опустил ее на голову нападавшего. Ошеломив его я отобрал у него финку и выставил вон из медпункта. На другой день мой «больной» пришел ко мне в медпункт. Я приготовился к драке, но он, улыбаясь, сказал: «Я вижу, что ты стоящий парень, извини меня. Тогда я осведомился, не болит ли у него голова от знакомства с моим «перевязочным» средством. Он засмеялся и сказал, что зимняя шапка его защитила. Я хотел вернуть ему его нож, но он отказался, сказав, что мне финка может пригодиться в каком-нибудь жизненном случае. Забегая вперед, скажу, что этот парень, когда я опять работал на общих работах, на разгрузке кокса, а он в бригаде на продуктовых складах, проходя мимо нашей бригады, дарил мне банку с отличным печеночным паштетом.

Моя жизнь и медицинская работа были омрачены одним скверным эпизодом. Петров, начальник ЛЗУ — 4, частенько, подбодрив себя изрядной дозой спирта, вечером ходил по лагпункту и придирался к заключенным, ища предлога посадить в изолятор. Конечно, охранники ему помогали. Думаю, что они также «помогали» ему в уничтожении спиртного. Однажды вечером, закончив прием больных и сделав необходимые перевязки, я с пустой миской пошел в столовую за причитающимся мне «ужином», т.е. порцией лагерной баланды. Конечно, остатки этого супа уже остыли, и я нес свою порцию к себе в медпункт, где я жил, чтобы разогреть и съесть с куском хлеба. И тут на меня наскочил Петров. Осыпая меня отборной руганью, он кричал, что я «окусываюсь» в столовой, получая там что-то особо вкусное. На это я ответил, что он ошибается, и что мы можем вернуться в столовую, и он сам может проверить содержимое моей миски. Ударом кулака он выбил из моих рук миску с супом и, выкрикивая угрозу посадить меня в изолятор, набросился на меня, схватил за горло. «Плохо, — подумал я, — так я потеряю сознание, и он меня бесчувственного затащит в изолятор, в эту морозилку». Злоба закипала во мне, и я, вспомнив, что когда-то занимался боксом, вырвался из рук Петрова, вцепившегося мне в горло, и нанес ему правой удар в челюсть. Он упал в снег. Мне так хотелось станцевать на нем «танец Шамиля», но стояли люди, смотрели, а мне не нужны были лишние свидетели.

Расстроенный, я вернулся в медпункт, зажег керосиновую лампу и, присев на топчан, не снимая шапки и рукавиц из овчины (их лагерники за их фасов называли «краги»), задумался о перспективе отношений с начальником ЛЗУ. Кто-то вошел в тамбур, что-то там поставил, потом резко ворвавшись ко мне в медпункт, ударил меня кулаком в ухо. Это был, конечно, Петров. Злость хлынула мне голову. Здесь уже не было свидетелей. Не сбрасывая рукавиц я нанес Петрову несколько ударов правой и левой рукой в голову, в лицо и по корпусу, в солнечное сплетение. К счастью, печка моя, маленькая, железная не топилась. Ее мы в драке свернули на бок. Петров под моими ударами пятился в угол, где были сложены коротенькие круглые поленья для моей печки. Кругляки катались под его ногами, а он, перейдя в атаку, пытался, нагнувшись после очередного полученного удара «под вздох», ударить меня головой. Но я уже когда-то такой удар получил от Счастного, и, отступив, поймал сцепленными руками его затылок и ударил его лицо об свое колено. Он вырвался и кинулся в тамбур, там в углу он оставил свое ружье, а я, одержимый ненавистью к этому подонку, схватил топор с длинной ручкой (топор «канадских лесорубов»), стоящий в углу. Петров с ружьем в руках при виде поднятого над ним топора кинулся вон из тамбура. И тут не знаю, молитвы ли матери моей, или случай, но рукоять топора в моей руке повернулась, и я нанес спешащему уйти Петрову удар обухом топора меж лопаток. Он «выпал» в снег вместе со своим ружьем. Я поспешно закрыл тамбур на засов. «Убью», — услышал я дикий крик Петрова. Погасив керосиновую лампу, я нырнул под свою койку, так как Петров орал уже под окном, которое вместо стекла имело вставленную льдину из колымского льда. Долго раздавалась матерщина и угрозы, но выстрела не последовало. А я потом зажег лампу, установил как надо железную печку, затопил ее и долго не мог от волнения заснуть. Утром я пошел в контору, Петров был там, там же был заключенный бухгалтер и нарядчик. «Чего тебе?» — спросил Петров. Я, не соблюдая вежливость, потребовал пропуск: «Я ухожу в Зырянку», — сказал я. «Жаловаться, гад, пойдешь — злобно произнес он, — не дам пропуска, а самовольно пойдешь, стрелки тебя пристрелят, как беглеца». При этом он ухмыльнулся, чрезвычайно довольный, что выразил так свою злобу. А я с удовольствием разглядывал синяки на его харе.

Конечно, о случившемся, о незаслуженной попытке Петрова насильно водворить меня в изолятор я написал рапорт начальнику санчасти Никитину. Но как его доставить по адресу? Петров, предвидя мои действия, стал очень осторожен и тщательно сам (не охрана!) обыскивал каждого больного, отмороженного или травмированного, отправляемого в центральный лагерь, в Зырянку. Он искал мою докладную или иначе — рапорт начальнику. Люди, работяги, над которыми измывался этот негодяй, получивший волей своего барина Ткаченко над ними власть, ненавидели его. В лес, где валили огромные лиственницы, т.е. в лесосеку, он выходил всегда в заряженным ружьем, кроме того, где-то неподалеку находился охранник — конвоир бригады.

Выход был найден: к старым, весьма неказистым валенкам (если бы они выглядели новее, их Петров бы заменил на рванье), были сапожником подшиты старенькие подошвы, а под ними мой рапорт и накопившиеся докладные. И мой больной с отморожением пальцев рук, в этих валенках был отправлен в Зырянку. Внезапно действие моих докладных о произволе, творимом Петровым, нашло довольно странное решение в голове начальника санчасти Никитина: он направил мне замену в лице фельдшера Мотузова. Предполагаю, что он своим умом начальника и человека, вынужденного неизвестно (мне!) за что находиться на Колыме, рассудил, что вольнонаемный Петров всегда более прав, нежели заключенный Толмачев. Значит, надо убрать Толмачева. Моя дальнейшая судьба совершенно не интересовала Никитина. Вот почему Сергей Мотузов имел на руках бумагу о его назначении на медпункт ЛЗУ-4 и ничего о моей дальнейшей судьбе. Получилось, что меня не отзывали в Зырянку, и я оставаться должен уже в качестве лесоруба. Петров заявил мне и Мотузову, который сказал, что я должен вернуться в Зырянку в распоряжение санчасти, что раз бумаги нет, «ты, гад, вкалывать в тайге будешь, кубики мне ставить будешь». Петров тут же распорядился, чтобы я переходил в барак к работягам. Мотузов ему заявил, что спешить с этим нельзя, что я должен передать ему по описи все инструменты и медикаменты, оформить передачу актом.

Была суббота. Я знал, что по воскресеньям Петров и охрана «празднуют», глотая спирт. Мы с Мотузовым решили, что в воскресенье я, конечно, без пропуска ухожу в Зырянку. «Мою постель и вещи пришлешь мне», — сказал я Сергею. В воскресенье, узнав, что пьяный Петров поехал кататься в санях, запряженных лучшей якутской лошадью, которая вывозила даже по глубокому снегу спиленные деревья, я «рванул» в Зырянку. Фактически это был побег, так как заключенный без пропуска, идущий по колымским просторам, легко мог получить пулю как беглец. Я шел тайгой по тропе зайцелова, по бокам тропы высились сугробы снега, да и сама тропа была изрядно засыпана снегом. Я внимательно всматривался в тропу и окружавшее меня снежное пространство с кустами, густо покрытыми снегом. Но что это? На тропе поперек ее свежий след росомахи. Место довольно открытое, след ведет в сугробы. Возвращаюсь по своим следам шагов на 20. Так и есть: росомаха идет по моему следу. Забегает вперед, выискивая удобное место для засады и внезапного нападения сзади, на спину. Она опередила меня и выбрала уже укрытое за снежными кустами место около тропы, по которой я должен пройти. Нет, ты просчиталась, милая! Сворачиваю с тропы на снежную целину и, увязая в снегу чуть ли не по пояс, выбирая более открытые места и держа наготове финку, держу «курс» на берег Колымы. Выйдя на лед Колымы, я спасался от внезапного нападения росомахи, но здесь была другая опасность — встреча с пьяным вооруженным Петровым. Такая встреча была вполне возможна, так как катался этот произвольщик, конечно, не по тайге, а по ровному льду Колымы, плотно покрытому снегом. Придя в Зырянку, я опять стал работать на общих работах — разгрузке кокса.