Чтение онлайн

И вдруг однажды меня вызвали в районный отдел МВД. Тревожно стало на душе. Возникли вопросы: за что? Почему? Пошел к Кнорру, и он ничего не знал и ничего посоветовать не мог. Вызов к «куму» всегда для честного заключенного неприятность. Делать нечего. Пошел и даже без конвоира. Оперуполномоченный Белахов встретил вежливо. А я весь в напряжении ожидаю, что будет дальше. Белахов дает мне несколько листов бумаги и спрашивает: «Это вы писали?» Эти бумаги — мои докладные и рапорта. «Я, — отвечаю, — только они были адресованы не вам». «Нам их передали», — сказал Белахов, потом добавил: «Здесь все правильно написано?» Я ответил, что раз на этих бумагах стоит моя подпись, то все изложенное правда. Белахов с нескрываемым уважением посмотрел на меня. Далее он сказал, что за умышленное издевательство над людьми, повлекшее нетрудоспособность и даже инвалидность рабочих из лагконтингента, а также за потерю в пьяном виде убежавшей неизвестно куда лошади, Петров находится под следствием. Наивное сердце мое возрадовалось — есть еще справедливость! Белахов сказал, что завтра он со мною выезжает на лесоповал в ЛЗУ-4. Я буду в роли кучера, и так должен говорить, когда прибудем на место.

На другой день по распоряжению, исходящему из райотдела (начальник Алексеенко) меня одели во все новое: новые стеганые брюки, телогрейка, шапка и валенки, выдали во временное пользование огромный тулуп, запрягли в сани хорошую лошадь, и я тихо, без лихости в назначенный час подъехал к райотделу.

Мы ехали по Колыме, избегая мест, где над промоинами, образованными ручьями, подымался пар, и лед был ненадежен в соседстве с такой дымящейся полыньей. Мороз был — 60 С. Плевок долетал до земли в виде мерзлого шарика. И я вспомнил рассказы Джека Лондона, с таким интересом читанные в юные годы. «Как бы нам появиться там по возможности незаметно и внезапно», — сказал Белахов. «Только через лесоповал можно рискнуть», — ответил я и направил лошадь вверх по берегу реки под углом в 45 градусов. Мы шли рядом, а лошадь, как олень, по снегу на склоне берега взбиралась на ровное место, где уже прошел лесоповал. Но пни торчали в снегу! Мы с Белаховым приподымали сани, а умная лошадь тихо шла вперед. Так мы миновали лесосеку и вышли сзади лагпункта никем не замеченные. А на высоком берегу стоял с ружьем Петров, всматриваясь в ледяное пространство Колымы. Он явно ждал «гостей», надо думать, уже предупрежденный кем-то. Я придержал лошадь за баней, а Белахов, на ходу расстегивая кобуру пистолета, приблизился к Петрову, отобрал у него ружье и, предъявив ему какую-то бумагу, повел его в домик охраны. Через некоторое время Петров в сопровождении охранника был отправлен в Зырянку. Белахов в медпункте в присутствии Мотузова и моем стал расспрашивать избитых Петровым и обмороженных в изоляторе заключенных. Я писал акт медицинского освидетельствования. Потом оперуполномоченный Белахов и его «кучер» Толмачев вернулись в Зырянку. Через некоторое время Мотузова отозвали в Зырянский лагерь, а меня вновь назначили в медпункт ЛЗУ-4. Временами я приходил в Зырянку за медикаментами. Рыбий жир, который выдавался мне для перевязок обморожений, работяги отказывались пить, а мой организм требовал такой подпитки. Видно общие работы сильно подрывали мой и без них некрепкий организм. Я в день пил приблизительно 60-80 гр. рыбьего (трескового) жира. Это мне помогло и в будущем, т.к. судьба моя вела себя весьма капризно. То тяжелые общие работы, то облегчение — медицина, потом снова полоса тяжелых работ. Теперь я думаю, что остался жив благодаря этим «медицинским антрактам».

Однажды в один из моих пешеходных (12 км.) рейдов в Зырянку за медикаментами в амбулатории лагеря произошел разговор и некоторое обсуждение новости: наш начальник Никитин женился на молодой и весьма бойкой сотруднице управления КРУДС. Мы были удивлены — Никитин был уже не первой молодости, а его избранница была очень молода. Во время обсуждения этого события, я уже во много наслышанный о нравах в Заполярье, ляпнул, что Никитину в его супружестве кто-нибудь будет помогать. Посмеялись. И всё. Оказалось не всё.

Разговор медиков подслушал санитар Синицкий. Я уже говорил, что он был стукач. И он донес Никитину об этом разговоре, вероятно, выделив особо мое замечание о женитьбе. Синицкий давно косился на меня, так как я, когда пришлось спасать вора, отравившегося люминалом, сказал Кнорру, что кто-то похитил люминал из шкафчика в амбулатории и снабдил им воров, надо думать, не безвозмездно. Я не сказал, кого подозреваю, но Кнорр догадался. Конечно, мои принципы жизни — честность и справедливость — явно в условиях заключения не могли принести мне пользу.

И вдруг к нам на лесоповал приезжает Никитин. Он уже был раньше на ЛЗУ-4, проверял мою работу, и ему тогда не пришлось высказывать недовольства. Теперь же он ко всему придирался, во всем старался найти недостатки и мои, главным образом, просчеты, ошибки и нарушения. Но медикаменты у меня хранились по правилам, освобожден от работы один заключенный вполне законно. Никитин решил придраться, осматривая барак, где жили работяги. Он в резкой форме спросил меня, почему стены барака не побелены, почему не вымыты полы. Я был удивлен несправедливостью его претензий и в ответ на его резкие замечания не менее резко ответил, что внутренность барака со времени его первого визита нисколько не изменилась. Однако он тогда никаких замечаний не сделал. Стены барака из круглых неошкуренных бревен, на них кора и смола, белить такие стены нельзя, пол из однореза, его можно только подметать. Никитин повысил на меня голос, а я сказал, что только черт может угодить такому начальнику. Никитин воскликнул: «Боже, какие у меня фельдшера!»

Через несколько дней на мое место прибыл врач (!) невропатолог, кажется, с Угольной. Так Никитину хотелось меня выкинуть. И я снова «слетел» на общие работы. Но приближалась весна, природа оживала. Лед на Колыме готовился к «отплытию» в Ледовитый океан. Я проанализировав случившееся и доверительно поговорив с Иванов Михайловичем Кнорром, сделал вывод, что искать справедливость в столкновении с мелочно-мстительным дураком-начальником безнадежное дело. Вскоре я был направлен на работу на лесозавод. Анализируя свои взлеты и падения в трудовой деятельности я понял, что «зуб» на меня сей медицинский начальник имел уже до своего приезда на ЛЗУ-4. Моя дерзость причиной не была. Никитин еще раньше решил придраться и убрать меня на общие работы. Бригада на лесозаводе была дружная, меня встретили хорошо, помогали советом и показом, как надо, например, отесывать топором комель огромной лиственницы, чтобы бревно могло по размерам пойти в пилораму.

Однажды, когда я, трудясь на лесозаводе, отесывал бревно, ко мне подошел мой знакомый по лесозаготовительному участку Бабаджанян. Он в ЛЗУ-4 работал нормировщиком, там заканчивал свой срок. Бабаджанян часто приходил ко мне в медпункт, и мы вечерами беседовали и рассказывали друг другу интересные истории из прочитанного так бесконечно давно на воле. Бабаджанян уже вольный, работающий в Управлении КРУ ДС был удивлен, увидев меня на общих работах, спросил о причине. Я ему рассказал и откровенно поведал о своем шутливом замечании по поводу женитьбы Никитина, о, надо думать, доносе на меня. Отсюда и все шишки на мою голову. Бабаджанян заметил: «Мелочная месть старого дурака».

Мне нравилась веселость и интеллигентность этого умного армянина, репрессированного с четвертого курса физико-математического факультета Ереванского университета. Через несколько дней он снова подошел ко мне и сказал, что он рассказал обо мне молодой жене Никитина. Бабаджанян оказывается работает в одном с ней отделе Управления. Эта молодая миловидная и довольно бойкая женщина расхохоталась, а потом сказала, что сожалеет, что ее «старый муж, грозный муж» так глупо рассчитался со мной за шутку. Я просил Бабаджаняна передать ей мою благодарность за сочувствие, добавил, что если Никитин не потонул на борту «Челюскина» в холодном Чукотском море, то наверняка смерть ждет его в горячих объятиях любви. Мы посмеялись. Бабаджанян сказал: «Передам ей и эти слова».

В бригаде появились новые люди: Стрелков и Заборонок, командиры РККА, ранее работавшие в лагерной столовой поварами. Видно, кому-то не угодили и попали на общие работы. И еще появился мой земляк из одного со мной города, широкоплечий с огромной физической силой вор или бандит не знаю. Фамилию его я забыл, а кличку помню — Иван «Луна». С такими людьми было легче штабелевать 6-8 метровые стволы лиственниц, имевших в комле, в отрезе 80 см — 1 метр. Штабелевать приходилось в шестой ряд. Малейшая ошибка одного из штабелюющих, и бревно, сорвавшись, могло насмерть раздавать тех, кто был внизу, на земле с рычагами-дрынами в руках. Появился в бригаде и мой «партнер по боксу», бывший начальник ЛЗУ-4 Александр Павлович Петров. Ему суд «отвалил» 5 лет лагеря за все его гнусности. Я с нескрываемым презрением посмотрел на него. Петров угостил махоркой, «Луну». «Луна» принял угощение, свернул самокрутку, а Петров, кивнув в мою сторону головой, сказал: «Вот этот намотал мне срок». Луна затянулся самокруткой, сплюнул и сказал: «Так тебе и надо, сколько людей ты избивал и поморозил, мало тебе дали. Люди помнят о тебе все». Я знал, что люди помнят и обо мне все, помнят мое доброе, сочувственное отношение к ним, знают, как я отношусь к произволу. Это сознание вливало в меня силы, и я не падал духом, хотя уже тогда мысль, что живым я не вернусь, часто тревожила мою душу. Но я старался выработать в себе философское отношение к моему бытию. Работяги сказали мне, что Петрова в бане заключенные били шайками, т.е. тазиками, а через некоторое время, работая на плотах, он «случайно» утонул. Работа на плотах была опасной и утонуть можно было «неслучайно». Мне пришлось работать на плотах. Едва на Колыме уходил в сторону Ледовитого океана лед, сразу же с лесозаготовительных участков пригонялись в Зырянку плоты. На реке напротив лесозавода сооружался бон. Это растянутые в цепочку и связанные попарно бревна, образующие как бы гавань, залив, куда вводились плоты. Их надо было разбивать «на челенья», т.е. перерубать связки и оставлять на плаву свободные от крепления бревна. Двое парней на лодке подгоняют бревна к «лесотаске», где бревна (по 2-3) связывают петлей троса, и лебедка по досчатому настилу затаскивает бревне на берег ближе к лесопилке. Я пишу так подробно, будучи совсем не уверен, нужно ли это. В памяти возникает любимое выражение моей тети Милицы Николаевны Иост: «Кому это надо?»

И вот на разбивание плотов на отдельные бревна был назначен я. Лето, точнее его начало, на мне легкие лагерные брюки и рубашка, на ногах не лагерная обувь — офицерского покроя из брезента защитного цвета аккуратные сапоги. Сшил мне их сапожник, благодарный за то, то я его лечил, спасая от смерти. В своих сапогах я влезаю в огромные кожаные сапоги. Их голенища выше моих бедер, сапоги пристегиваются к моему поясу, в руках у меня острый топор и багор. Балансируя на качающихся бревнах разрубаемого мною плота, топором рублю связи плота, оставаясь на его бревнах, которые, освободившись от связки, расползаются в стороны, я чудом не проваливаюсь меж бревен в Колыму. И так день за днем. Но наступил день, когда бревна столь стремительно разошлись в стороны, что я оказался в реке. К счастью, я успел положить багор на разъехавшиеся бревна. Огромные сапоги полны воды, держусь за багор, ребята на лодке спешат ко мне, с трудом втаскивают в лодку. На берегу я падаю на спину и задрав ноги, выливаю из сапога должно быть несколько ведер воды на себя и без того мокрого. Бригадир Скорик кричит: Бегом в котельную, сушись и грейся». Старик, заключенный истопник локомобиля, говорит: «Повезло тебе, парень, багор, говоришь, спас и ребята во время подоспели, а то нырнул бы под плоты и хана». Я с ним соглашаюсь и, раздевшись до гола, отдаю ему свою одежду, он раскладывает ее на горячих баках локомобиля. После этого «купания» в холодной Колыме я не заболел, только на шее выскочили фурункулы.

Собирают снова этап в низовья Колымы, в Амбачик. Иван Михайлович Кнорр позвал меня и сказал, что наш начальник санчасти Никитин зол на меня, за что не говорит, но явно терпеть не может меня. Я искренно удивился и заметил, что никаким действием я не оскорбил этого мелочного человека. Квартиру его я не обокрал — это не мое амплуа, с его женой рога ему не наставил — я заключенный, она — вольная, и я ее никогда не видел. За что же такое отношение ко мне? Кнорр сказал: «Тебе надо исчезнуть, не быть в его власти. Если не возражаешь, я включу тебя в этап как сопровождающего медика, постарайся остаться в Амбарчике подальше от Никитина. Вот этот азербайджанец Ахмед поедет с тобой, он твоя защита, а ты при случае помоги ему». Я поблагодарил Ивана Михайловича и с Ахмедом был включен в этапный список. В день этапирования я попрощался с доктором Кнорром. Ящик с необходимыми медикаментами охрана погрузила на морскую железную баржу, погрузили людей, и мы поплыли вниз по Колыме, буксируемые колесным пароходом.