Такие люди умирают стоя (сборник)
Шрифт:
– Вовка! Вася! Что случилось? – запричитала запыхавшаяся мать. Подходя к дому, она услышала детские крики и насколько быстро могла побежала.
Вечером в доме было тихо. Девчонок (всего их было четверо), за то, что те не уследили за младшими братьями, мать выругала как следует и расставила по углам. Парням помазали языки перекисью водорода и велели молчать, усадив на диван в маленькой комнате.
Отец семейства сидел на кухне, закинув ногу на ногу, читал газету. В блюдце на столе дымилась папироса. В тусклом свете одинокой лампочки под потолком слоились тяжёлые полоски дыма. Скрипнул стул – батя пошел спать.
Маленький Васятка всегда спал с батей. Малыш обычно чего-нибудь шептал уставшему за день отцу, а тот или одобрительно кивал или еле слышно бурчал: «Угу». Так и засыпали: Васятка от того, что уставал шептать, отец от детского тихого бормотанья.
В этот вечер Вася боялся даже шелохнуться, не то что говорить. Но все-таки молчать было трудно и, выждав пока все улягутся и затихнут, он осторожно позвал:
– Папка! Пап!
– Спи, – отрезал отец.
– Я топор-то лизнул, чтоб Вовке не обидно было… Я выхожу, а он ил акает. Больно поди ему сильно было. Вот и я также сделал…
Отец открыл глаза, чуть отстранился и внимательно поглядел на сына. Васятка искренне и немного виновато смотрел батьке в глаза.
– Хорошо, Вася. Спи теперь, – он положил большую теплую ладонь на русую детскую голову.
– Елкой пахнет, – отозвался Васятка и отвернулся к стенке.
– Я, говорит, топор лизнул, чтоб Вовке не обидно было. Чудной он у нас. Герой! Даром, что от горшка два вершка! – рассказывал батька, закуривая на крыльце. Перед работой он всегда курил на крыльце и беседовал с женой.
– Солидарный какой, ты гляди, – отзывалась мать. Лицо ее удивления не выражало. Не умела она внешне удивляться. Все внутри, все в себе. – Ты с работы пойдёшь – зайди в магазин, купи ему саблю. Я вчера видела, хорошая такая, небольшая. Иначе, какой он герой без сабли?
Родители рассмеялись и отправились на работу.
А вечером счастливый Васятка вовсю играл со своей новой саблей и язык у него совсем не болел. Вовка на следующий день заболел, и маленький Вася сидел подле него, крепко сжимая детскими ручками орудие, охранял брата.
1 марта 2016 г.
Птица
Земля остывала. Промозглый ветер разносил по пашне пепел прогоревшей картофельной ботвы и прочего мусора. Вороны монотонно каркали. Их было слышно на улице, их было слышно в доме. По проводам тревожно стучал ветер. Это как будто деревянной палкой бьют по огромной железной бочке. Такое загробное гудение. Если сидишь в тишине, а ещё хуже если один, то все это пугает тебя и давит. Хочется накрыть голову подушкой и исчезнуть до первого снега.
Родители привезли меня к бабушке на неделю. В школе был карантин и поэтому каникулы начались раньше положенного. Целыми днями я ползал по деревьям, царапал руки о цепкие ветки старой китайки, марал сапоги в пруду, хлюпая у берега по резко пахнущему гнилью илу, и пачкал коленки, катая деревянную машинку по слипшемуся от постоянных дождей песку, сваленному за домом.
Вечерами мы с бабушкой топили печку. Когда кирпичи хорошо прогревались, я забирался на лежанку и читал старую тоненькую книжечку в мягком переплёте. На книжке резными буквами было написано «Былины». Я открывал ее наугад и по несколько раз перечитывал одну и ту же строчку, абзац, страницу.
После обеда ко мне обычно приходил Ванька. Он в деревне родился. Родители его нещадно пили, а отец ко всему прочему болел туберкулезом. Старая бабка его пока могла воспитывала, но прожила немного, и в восемь лет Ванька остался сам себе хозяин и воспитатель. Он приходил к нам во двор и сидел на лавке под яблоней, смотрел, как курицы вальяжно разгуливают по заулку.
Я выносил ему несколько кусков чёрного хлеба с растительным маслом и солью. Он с аппетитом их лопал и чмокал губами. Мне почему-то всегда этот звук казался смешным, а Ванька нахмурившись ел и просил ещё. Потом мы пили воду из алюминиевого бидона, брали выцветший резиновый мяч и шли во двор. Ванька вставал спиной к гаражу – его края были границей ворот. Границей моих ворот были две неглубоких колеи, оставленные дядиной «Волгой» в прошлые выходные. Мы пинали старый мяч друг другу и радовались, когда забивали гол. Неважно, кто кому забивал, все равно радовались оба. Иногда я проводил атаку на Ваню, которая перерастала в шутливую драку. Мы падали у гаража в потемневшую крапиву и таскали друг друга за рукава, срывая шапки или кепки и стаскивая с ног сапоги. Выбрасывали обувку подальше и на одной ноге, задыхаясь от смеха, прыгали к ней, иногда падая и смеясь от этого ещё больше. Как только чуть темнело, Ванька бежал домой – и без того вечно недовольная мать, кричала в три раза сильнее, когда он приходил затемно.
Прошло пять дней. Ванька любил, когда я приезжал – больше с ним в деревне никто не дружил, глупые дети брезговали. Со мной тоже никто не дружил, потому что я никого не знал, а Ваньку вот знал и был доволен этим.
В один из дней он пришёл ко мне рано. Моросил противный дождь, и мы забрались в баню. Сели в предбаннике на деревянную кровать играть в карты.
– А принеси хлебца с постным маслом? – по своему обыкновению попросил Ванька.
Я сходил. Вернувшись увидел, что Ванька стоит на коленках и шарит под кроватью кочергой.
– Ты чего делаешь? – удивился я.
– Да я сидел тебя ждал. Тут смотрю – у дверей ворона свалилась. Прыгает, а улететь не может. Под кровать и припрыгала. С крылом у нее чего-то…
– Ну-ка дай мне! – Я выхватил у него кочергу и беспорядочно начал возить ей туда-сюда под кроватью. Ворона выскочила и стала метаться по предбаннику, стуча коготками по полу и бесшумно открывая рот. Я замахнулся кочергой и со всей одури стукнул по птице. Она невнятно взвизгнула и упала навзничь.
– Ты чего?! – испуганно спросил Ванька.
– А чего она? Бабушка все время воронье ругает. Загадили весь колодец!
Я еще раз замахнулся и снова ударил птицу. Ванька заплакал. Я долго его успокаивал, потом он ссутуленный и грустный отправился домой.
Бабушка выругала меня за этот поступок, объяснила, что так делать нельзя, а ругает она ворон потому, что так надо, так положено. После бабушка два дня со мной не разговаривала.
Ту забитую ворону я вспоминаю до сих пор, как что-то глупое, страшное и безвозвратное.
Ваньке было девятнадцать, когда умер его отец. Ещё чуть раньше мать куда-то уехала и не вернулась, пропала. Ванька даже ее не искал. Целыми днями он шатался по деревне, подрабатывал, где придётся, ел, если давали есть, пил, если давали пить. Местные компании привыкли к нему – ни одна молодежная пьянка или посиделка не обходилась без него, он всегда и везде был в толпе, занимал свое воробьиное место. Однажды летом я приехал в деревню и вспомнил про него: нахлынули воспоминания детства. На тот момент мы не виделись уже несколько лет, как-то не получалось. Бабушка сказала, что Ванька умер – закрылся в доме и наглотался таблеток. Нашли самоубиенного только на третий день. Почтальон принесла пенсию по инвалидности, не смогла попасть внутрь и позвала соседей. Бедняга лежал лицом на столе. В мятой тетрадке в линейку на последней странице кривыми буквами было написано: «некому я ненужен» и подпись в виде маленькой загогулины.