Чтение онлайн

– Хотите взглянуть на моё жильё?
– Лида протянула японцу руку, ощутив долгожданное тепло в своей девичьей хрупкой маленькой ладони.

Японец, выше Лиды на две головы, крупными шагами в лаковых кожаных туфлях шагал по вязкой грязи, глиняно-снежному месиву, ведущему к деревянному сараю, который гордо назывался жилым многоквартирным домом. Дверь скрипнула, тяжело и пронзительно. Ещё до революции срубленный дом, он видел многое и многих, но лаковые туфли японца по нему ступали впервые. Лестница, узкая и извилистая, вела прямо к двери Лидиной комнаты.

– Гляди-ка, кого нового сегодня привела! Нехристя какого! Совсем ведь не русский! Эка стерва, всё таскает и таскает мужиков в дом, - старая бабка-соседка зло выругалась и брезгливо сплюнула на пол.

Лидино сердце обидчиво сжалось. Кавалеров и поклонников у Лиды и впрямь было хоть отбавляй, но сюда, в свою лачугу, она никого старалась не приглашать. Никого - в смысле никого из иностранцев. Для всех прочих коренных обитателей Черяпинска этот покосившийся прогнивший деревянный дом со скрипучей лестницей был пределом мечтаний, особенно если намечалась семья и ребёнок. Здесь если кто у Лиды и бывал, то так, от скуки, а бабуля же развила из этого драму в двух действиях. Ядовитое замечание бабки японца почти не затронуло. Он вежливо поздоровался с пожилой женщиной и прошёл в комнату вслед за Лидой.

Форточка приветливо скрипнула. Она первая поздоровалась с гостем, смутив и озадачив Лиду вконец. Японец деликатно, очень вежливо предложил Лиде снять пальто, повесил его на импровизированные плечики из выстроганной палки и разделся сам. Нищая, убогая атмосфера Лидиной комнаты не обескуражила и не удивила его ничуть.

– Я ...здесь живу, - запинаясь, промолвила Лида, пряча глаза, - мне от ресторана дали комнату, отдельную комнату вот в этом доме. А раньше я жила на квартире у тётки.

Японец взглядом притянул девушку к себе. Его космические глаза уже ласкали взглядом тоненькую фигурку-рюмочку, но он сдержал порыв и попросил разрешения присесть. Собственно, из мебели помимо собранной раскладушки у Лиды были две хромые крашеные табуретки. Эти два произведения плотницкого искусства Лиде сколотил дворник Василич за бутылку водки. В изысканном шерстяном костюме элегантный японец присел на один табурет и не смог сдержать улыбки, обнажившей удивительно белые блестящие восхитительной красоты зубы. Лида сглотнула - девушка в очередной раз застряла взглядом на этой улыбке. "Так и до раскладушки не далеко", - Лида нервно перебирала спотевшими пальцами. Часто флиртуя с мужчинами, она играла с ними в кошки-мышки. И вот теперь роль мышки, очевидно, доставалась ей самой, и было страшно тонуть в обаянии чужого очень красивого человека, на которого она охотилась столь долгое время, и, как ей самой казалось, абсолютно безуспешно.

– Меня зовут Накамото, Накамото Такаси, - как-то сразу, без обиняков доверительно сообщил японец в присущей для Японии манере сначала называть род и только потом имя, - я - переводчик. Руководство вашего химического предприятия заключило контракт с моей фирмой по строительству цеха, монтажу и наладке оборудования на первом аммиаке.

– Так вот почему вы - единственный, кто говорит по-русски среди всех прибыших в город японцев!
– в голове Лиды пазлы стали складываться в более чёткую определённую картинку.

– Да, Лидия-сан, это так, все мои коллеги знают неплохо английский, а русский - только я один. Я долгое время работал в русском посольстве, ваш язык стал для меня практически родным, - Такаси пожирал Лиду глазами. Для него не существовало ничего вокруг, кроме этой хрупкой голубоглазой девочки.

Лида впервые ощущала острую радость от общения с мужчиной. Появилось странное чувство опьянения, какой-то лёгкости, невесомости. Сквозняк скрипучей форточки, колченогая табуретка и привезённый из интерната стол, который был и обеденным, и письменным одновременно, растворились в тишине этого вечера и ощущались обоими как необыкновенные покои загородного дворца. Такаси даже не замечал убогости атмосферы, а Лида вообще не видела ничего, кроме чёрных глаз красивого японца, в которых гулким эхом отражалась целая вселенная.

– Позвольте, Такаси, я угощу Вас ужином. Он очень скромный. Несомненно, он далёк от меню нашего заведения, но зато позволяет окунуться в подлинную атмосферу жизни нашего городка.

Тут Лида вытащила из форточки висящую на крюке с внешней стороны окна сетку, в которой застряли кусок сала, три варёных яйца и четвертинка чёрного хлеба. Холодильников в то время не было. Точнее, не в Черяпинске и не у таких простых смертных, как Лида. Все запасы люди хранили кто в погребе в деревянных домах, кто за окном в сетке, кто между рамами в морозы - каждый выкручивался, как мог. Такаси не смог сдержать улыбку при виде сетки, заменяющей холодильник. Вид странных продуктов из сомнительной сетки несколько озадачил японца, но отказать хорошенькой женщине он не смог. Лида, работая официанткой и имея неограниченный доступ ко всем деликатесам "Медведя", тем не менее, ни разу ничего в дом не принесла - ничего из съестного. Причиной этого служили не высокие морально-нравственные этические принципы - отнюдь, Лида, выросшая впроголодь в деревне, с лёгкостью перешагнула бы эту "мораль". Лида боялась, что её заложат. Все сотрудники "Медведя" дорожили своим местом и панически боялись доноса. Потерять место в "Медведе" из-за котлеты по-киевски или куска копчёного палтуса было бы не простительной глупостью.

Лида подвела Такаси к висящему у входной двери умывальнику с дёргающимся металлическим язычком, из которого грязная вода шумно сливалась в оцинкованный таз. Врождённая брезгливость, трепетное отношение к гигиене было у японцев в крови. Эта нация даже не умела целоваться, искренне считая, что это не гигиенично. А уж сесть за стол с невымытыми руками - это даже не рассматривалось в принципе. Такаси смотрел на умывальник как на раритет, своеобразную экзотику. Ему было интересно. Технический прогресс не обременил и не изуродовал жизнь в деревянном двухэтажном домишке и не грозил Лиде переоценкой ценностей. Не смог Такаси также оценить ни сала, ни сваренных вкрутую яиц - русские всё-таки варвары, даже если они так восхитительно хороши, как эта маленькая Лида-сан.

Причёска Лиды рассыпалась, и волосы легли послушными волнами на худенькие почти детские плечики. Японец говорил, говорил и смотрел, не отрываясь, на Лиду. Было странное ощущение: вербальное общение сопровождалось разговором глаз, и этот разговор был куда прямолинейней и нежней, без этикета и обиняков, без предисловий и прелюдий, без стеснения и без лукавства. Такаси говорил, и Лида, утопая в его космическом взгляде, смогла даже запомнить тот факт, что Такаси - полукровка. Его отец был американским бизнесменом, а мать - коренная японка. В послевоенной Японии смешанные браки отнюдь не были редкостью. Американский капитал, хлынувший в страну восходящего солнца, заполнял собой всё жизненное пространство, проникал во все сферы жизни японцев, а японские женщины с удовольствием вступали в браки с состоятельными американцами, чей образ жизни в Японии был очень популярен. Домашние, тихие, скромные, терпеливые, многие в высшей степени образованные (бывшие гейши) и подчас очень красивые, привлекательные для европейского восприятия женской красоты, японки зачастую становились жёнами приезжих, залётных американцев. Так случилось и в семье Такаси. Рождённый от любви, Такаси пришёл в этот мир с открытой чувственной душой. Со стороны и вправду казалось, будто он посланник какой-то внеземной цивилизации - взгляд, абсолютно другой, очень глубокий, спокойный, доверительный, в котором сквозил проницательный ум и врождённое благородство души. Отец Такаси владел несколькими заводами, разводил виноградники, скорее даже, для души, и держал магазин электроники на первом этаже своего собственного дома. Каким чудом Такаси оказался в посольстве, и что за нужда заставила японца с американскими корнями овладеть в совершенстве русским языком - для окружающих Такаси людей это было загадкой. Возможно, Шеремет не зря так нервничал, ибо на самом деле странно: имея весьма доходный бизнес у себя на родине, ехать на чужбину, жить несколько лет в, мягко говоря, не самых комфортных условиях и работать переводчиком. Платили в Союзе отличные деньги, все иностранцы были весьма довольны гонораром, но это не сравнить с доходами в семье Такаси. Что им двигало? Романтика? Желание посмотреть мир изнутри без глянца и прикрас? Тяга к приключениям? Интерес к стране, которую так часто обсуждали и осуждали на Западе? Интерес к нации, к народу, мужество и героизм которого доходили до самоотречения, до самопожертвования? Или, быть может, именно когда всё имеешь: и деньги, и положение, и связи, и устаканенный, налаженный быт, именно тогда хочется экстрима? А Союз был в то время куда экзотичнее любой страны мира в определённом смысле. И вот среди тающего на ладонях и ресницах снега с ледяной жижей под ногами в окружении деревянных лачуг у покосившегося одряхлевшего забора, которого так и тянуло вниз земное притяжение, Такаси увидел растрёпанную Лиду, совсем другую, нежели в ресторане, и эта другая Лида нравилась ему куда сильнее прежней, ранее им виденной. Сбросив маску царственной особы с подносом, забрав в хвост свои пшеничные локоны, Лида превратилась в обычную девочку, хорошенькую, миленькую и простую, каких на улице тысячи. Бесхитростно, наивно и просто рассказывала она про своё детство, голодное, босое и беспутое, про деревню и старушку-мать, про свою учёбу в профильном классе.

Спускаясь с неверных скрипучих проседающих под сильными молодыми ногами ступеней Лидиного деревянного дома дореволюционной постройки, Такаси испытывал острое ощущение счастья. Полностью выбитый из колеи, словно пьяный без вина, счастливый и праздный, он испытывал неизвестное доселе ощущение полёта. Эх, были бы крылья за спиной! Хотелось мысленно взмыть в небо, слиться с ним, занырнуть в тяжёлые облака, нависающие свинцовой пеленой над Лидиным домом, и крикнуть на весь Черяпинск: "Ты самое прекрасное, что есть в моей жизни!" Такаси, обычно такой серьёзный, вдумчивый и спокойный на вид со стороны, как мальчишка перепрыгивал через две ступени - он был счастлив. И эта скрипучая лестница в тусклом свете единственного одноглазого фонаря, болтающегося у крыльца на обезображенном проводе, казалась молодому японцу парадной лестницей, предваряющей вход в его будущую очень счастливую жизнь. Такаси был влюблён, незаметно для себя, почти нечаянно, случайно, но уже за точкой невозврата. Пути обратно не было. Эта маленькая хрупкая девочка добила его окончательно, подарив на прощание такой нежный, такой неожиданный, глубокий и горячий поцелуй среди тусклого мерцания потрескивающих чадящих свечей, что ошеломлённый японец на минуту забыл, как его зовут, где он, и что с ним происходит. Неведомая сила закружила его в вихре нечаянного наслаждения, выбросила вон из реальности, а когда тоненькие ручки скользнули по его сильным плечам, Такаси вообще ощутил неподобающее волнение и поспешил покинуть Лиду. Шеремет, отвечающий за полную подготовку своих осведомителей в органах, не счёл нужным упомянуть о том, что японцы не целуются. В Японии поцелуй как таковой рассматривается сродни утончённому сексуальному извращению. Это непозволительная распущенность, граничащая с врождённой брезгливостью японцев - с их точки зрения подобные ласки не гигиеничны. Культурное табу, которое разлетелось в прах в объятиях русской курносой девочки с волосами цвета спелой пшеницы.

Такаси возвращался домой пешком при свете желтопузой луны. Круглоликая, бело-жёлтая, ленивая луна небрежно развалилась среди мягких рыхлых разомлевших туч. Ночное вязкое, густое небо расползлось над Черяпинском, сонным покрывалом сползло на крыши домов и домишек. Такаси, пьяный, ошалевший от Лидиного поцелуя, в пальто нараспашку смело шагал по ледяной жиже. Давно промочив свои роскошные дорогие ботинки, он не ощущал ни холода, ни озноба, ни промозглого колючего ветра - он летел, мысленно продолжая целовать, неумело и так же горячо и нежно эту маленькую светловолосую девочку. Его служебная квартира в кирпичной хрущёвке около вокзала с шестиметровой кухней, где стояла газовая плита "Маша", по меркам того времени казалась Юсуповским дворцом. Весь город спал и видел получить такую вот двушку с "Машей" по распределению от завода, но счастье улыбалось пока что только японской делегации. Но Такаси без раздумий и тени сомнения обменял бы это призрачное счастье на комнату в лачуге около комнаты его Лиды. Душа его смеялась и плакала, хотелось танцевать, хотелось крикнуть на весь мир: "Люблю тебя!", хотелось петь, хотелось мечтать, а ещё сильнее ощущалось острое желание увидеться вновь. Под ликом желтопузой луны....

Часть 6. За точкой невозврата.

Шеремет с раздражением и злостью швырнул стопку бумаг, исписанных мелким аккуратным Лидиным почерком:

– Дрянь! И ведь ни слова, что снюхалась с очередным иностранцем! Тебе наших русских мужиков мало?! Не спиться тебе с русскими Иванами, на экзотику потянуло?

– Это м-м-м-моё ль-ль-личное дело, с кем я п-п-провожу своё свободное в-в-время, - запинаясь, заикаясь на каждом слове робко, почти шёпотом произнесла Лида, - с кем хочу - с тем и сплю. Мне двадцать лет, воспитывать уже поздно.