Чтение онлайн

– А я и не собираюсь тебя воспитывать!
– завопил, как бешеный, разъярённый Шеремет. Руки его тряслись, губы перекорёжило в гримасе презрения и злости, - ты должна отчитываться за каждый свой сделанный шаг! Где в твоих отчётах хоть слово о переводчике?! Или ты думаешь, всех умней?!!
– Шеремет скомкал в руке чей-то рапорт и поднёс кулак к самому лицу девушки, - я тебя... да я тебя....

– Он п-п-ппросит м-м-ммоей руки, - шёпотом произнесла Лида, её колотила нервная дрожь, зубы стучали, не попадая друг на друга.

– Что-о-о-о-о-о?
– Шеремет обомлел от неожиданности, - уж, не хочешь ли ты сказать, что японец хочет на тебе жениться?!

– Да, мы собираемся подать заявление в ЗАГС, - последнюю фразу Лида произнесла так чётко и ясно, что Шеремет опешил и присел на край своего кожаного кресла.

– Ну, да, ну, да ... как в песне: "да куда ж ты денешься, влюбишься и женишься..." Сама-то в сказки веришь? Взрослая достаточно... Или думаешь, в Японии невест мало, или дуня деревенская из русской избы, что коров вчера пасла, в жизни-то сподручнее будет? Ты это... на землю-то спустись. Тебя умыть, шмотки от фарцовщиков снять, так и не отличить будет от тысяч таких же голозадых. Молодость - единственный твой козырь, да и то, эта, так сказать, особенность очень быстро проходит. И всё...
– выдохнул Шеремет, словно сам с собою спорил о предмете, напрямую его касающемся.

– А вам-то что за дело, - озлобленно спросила Лида, - до дуни деревенской? Живёте в параллельном с нами мире, всех нас, простых смертных в кулаке своём держите, за каждым всё видите, строчите, в личное дело складываете, а можете представить, что люди могут просто любить? Партия не запрещает? Вы же всем нам внушали на инструктаже, что семья - это ячейка общества.

– В том-то и дело, что семья. А как ты видишь советскую крепкую социалистическую семью с иностранцем? Он же - выродок, выходец из капиталистического мира! Или вздумала, Нелазская, лить воду на мельницу капитализма?
– Шеремет вовсю раздухарился, оседлал своего любимого конька. Эта фраза его про "воду на мельницу капитализма", услышанная, очевидно, на каком-то партийном заседании или собрании комсомольской ячейки, разжигала в нём приступ необычайного патриотизма. Причём патриотизм виделся в обожествлении партии и строя и негодовании по поводу эксплуатации и притеснении рабочего класса за рубежом. Если в те годы тотального дефицита удавалось достать отрез вельветовой ткани, то в ателье портной категорически отказывался сшить из неё джинсы. "Ну, если не джинсы, то техасские брюки можно?" - робко спрашивал заказчик. "А, ну, это другое дело!" - и портной принимался за работу. Главное, чтобы нигде не сквозило лояльное отношение ко всему зарубежному. Как Цербер, стоял Шеремет на страже железного занавеса в родном его Черяпинске. Вот такие вот Лиды из глухомани, только, смотри, подучилась чутка, пообуркалась в городе и - на тебе, куда метит - замуж за японца. Какая тут любовь к едрене фене? Сладкой жизни захотелось, шмоток да косметик заграничных, не трудом каждую копеечку зарабатывать, а содержанкой у капиталиста-душегуба быть. И вот это лучшая его сотрудница, надежда органов, и всё псу под хвост! Шеремета трясло. Его обычно флегматичный рассеянный и вялый взгляд горел ненавистью и возмущением. Дрянная девчонка! Вместо докладов своему руководству взяла и так вот всех вокруг пальца обвела. Прав был Сопойко: "Положиться на женский пол можно, а вот полагаться - никогда!" "Стерва," - злобно выругался про себя Шеремет, не предполагая даже, что через два месяца к Международному женскому дню всех трудящихся из Токио в Москву прилетит самолёт с приданым и званными гостями на свадьбу Лиды и Такаси Накамото.

Часть 7. Свидание с матерью.

– Благослови, матушка, - Лида опустилась на колени перед скрипучей рассохшейся деревянной кроватью матери. В плохо отапливаемой прохудившейся полусгнившей деревянной избе на самом краю Нелазского лежала хворая Анисья Марковна, мать Лиды. К ней частенько захаживала Лидина подружка, с которой Лида вместе выросла, вместе когда-то водила коров на выпас, бегала с ребятами через костры прыгать, училась плавать и плести венки на голову, гадать на святки, делилась всеми своими радостями и горестями. Лида любила её и доверяла ей всё самое сокровенное: и мысли, и планы, и мечты, и горечи свои девичьи, и неудачи, и нагоняи мамкины, и всеми своими переживаниями делилась с ней, как на духу. Леночка Сухомлинская, дочь учительницы географии и военного в отставке, работала в деревне на почте, часто получала и относила Анисье Марковне Лидины нескромные денежные переводы и всё удивлялась, как хорошо Лида устроилась в городе. "И как ты так, - охала Леночка Сухомлинская, - все девки, кто в город подался, горе мыкают, а ты - как сыр в масле катаешься. Что ни шубка - то шедевр, что ни платье - то кримплен. Сапоги у тебя датские, духи хранцузские. За здорово живёшь!" Лида смеялась в ответ. Её искренне забавляла такая простонародная, простая и до боли знакомая ей речь. Стараясь привезти Леночке какой-нибудь подарок, Лида не знала удержу в своей щедрости. То пара фантазийных польских чулок с рисунком, то кашарелевский батничек, то духи "Ландыш серебристый", то яичный шампунь сразу ящик, чтоб надолго хватило, а на этот раз Лида поразила всех связкой странных рулонов - словно бублики, на верёвку были нанизаны рулоны туалетной бумаги. Эту роскошь Лида видела только в валютных ресторанах города. Нет, не порванная на куски газета "Правда" или "Красный ткач" украшала полочку в уборной. Теперь для всякой нужды были рулоны серой жамканной грубой бумаги специального назначения, "как в лучших домах Лондона и Парижа". И вот этот сверхценный подарок Лида от всего сердца в холщовой замотанной сумке везла больной матери и Леночке, подружке своей Сухомлинской.

Такаси во все глаза смотрел на "подарок", даже не предполагая ранее, что такое вообще можно дарить и позиционировать бумагу для надобностей, как какую-то ценность и диковинку. Его не переставали поражать многие вещи, которые в Японии казались бы дикостью, зато в краю лесов и озёр - нормой жизни. Разный менталитет, взгляд на жизнь и на мир в целом - будто с различных полюсов, абсолютно не похожее, противоположное отношение к деньгам, понимание, видение красоты, ощущение гармонии - он и Лида были сотканы из нитей чужих миров. Такаси отчётливо понимал это, но любил, и это чувство, заполняющее собою весь земной шар, захлестнувшее его и опрокинувшее навзничь, меняло всю картину мира вокруг. Беря в жёны девушку с подносом и манящим декольте, в которое заглядывал каждый второй посетитель ресторана, Такаси прекрасно осознавал, что Лида, как эстафета, проходила через многие англоговорящие сильные мужские руки. Маловероятно, что свидания заканчивались у порога Лидиного скособоченного дома, и пьяное, бурное, фантастически-разгульное, неправдоподобное и кричащее о продолжении очарование прошедших ночей было прямым свидетельством Лидиного редкого мастерства. Такаси казалось, что все годы до этого он провёл в сером наспех сколоченном сарае, а эта худенькая девочка со вздёрнутым носиком и пшеничными завитыми локонами, сама того не сознавая, провела его в мир красок и возможностей ощущать всю прелесть, всю красоту этого мира и несказанное удовольствие от соприкосновения с прекрасным. А девочке всего-то двадцать лет от роду. Она царила в его душе, она просыпалась под его одеялом, она жила в его надеждах на будущее и его самых сокровенных, тайных и чувственных мечтах. Она дразнила его и управляла им так же легко и непосредственно, как ребёнок бумажным корабликом, бегущим по воде весеннего ручья. Любая её просьба или даже полунамёк воспринимался как немедленное побуждение со стороны Такаси к действию. Любая прихоть вызывала энтузиазм в стремлении угодить Лиде и порадовать её в очередной раз. Дежурный вопрос со стороны Такаси: "Хочешь этого или того?" стал нормой жизни и выработал в Лиде устойчивую привычку к потреблению. Она вертела им, как могла, всё время давая понять, что счастье быстротечно, и этот миг нужно поймать и радоваться каждому мгновению, проведённому рядом с ней. Инструктаж Шеремета однозначно не прошёл для Лиды даром. Забывая обо всём на свете на скрипучей колченогой раскладушке в Лидиной лачуге, Такаси был твёрдо уверен, что любим так же неистово и страстно, что Лида тоже дышит им и боготворит каждую минуту, проведённую рядом. Каждой клеточкой своего тела он ощущал радость бытия, и первая, искромётная, огнедышащая, незабываемая любовь взорвала все его представления о мире - далёкая консервативная Япония стала для Такаси всего-навсего родительским домом. Здесь же, в пропахшем выбросами и отработанными газами металлургического производства Черяпинске, мир сошёлся в одну точку и лёг к ногам, как послушный пёс, к девочке Лиде Нелазской, лёг и замер в ожидании очередного её каприза.

Леночка Сухомлинская, сверкнув глазами в сторону чужого жениха, деловито припрятала ценные серые рулоны и быстро накрыла на стол. Мать Лиды который день уже не вставала с постели, и даже приезд дочери и знакомство с будущим зятем не смогли заставить её перебороть, пересилить боль в позвоночнике. Когда валили лес за Нелазским, одно из брёвен соскочило и упало на Анисью Марковну, обездвижив ту на некоторое время. Способность ходить вернулась, руки-ноги шевелились, но болел адской болью весь позвоночник, и Анисья Марковна не поднималась более на ноги.

Солёные огурчики на все случаи жизни, варёная картошка, репа, что осталась с осени в погребе да капуста квашенная с парою яичек всмятку - стол вершила бутыль местного самогона.

– Э-э-э-э-э-эх, хорошо пошла, - вытерев рукавом рубахи губы после самогона, крякнула Леночка Сухомлинская.

Такаси улыбнулся. Его вообще поражало, как в Союзе женщины позволяли себе выпивать наравне с мужчинами, а, иногда, даже и больше. Странный северный народ, сколько же в нём крепости и здоровья заложено самой Матушкой - Природой! Такаси уже не первый год наблюдал за бытом, нравами и обычаями этих северных красивых людей. Невысокого роста, как и любое послевоенное поколение, закалённые в трудностях, нацеленные на идеологические ценности с одной стороны и такие домовитые, практичные и умеющие выживать с другой, практически каждый из них носил в душе осколок солнца, веру в какое-то призрачное будущее, надежду на лучшее и удивительное смирение, смирение перед властью, смирение перед обстоятельствами, смирение перед многочисленными препонами и преградами. Этот северный народ редко улыбался, нельзя сказать, что люди в Союзе были угрюмы - нет, но улыбка озаряла их лица гораздо реже, чем лица тех же иностранцев. На лицах часто был виден груз проблем, и каждый прожитый день казался борьбой за существование. Они напоминали Такаси свою нацию: русские, как и японцы, жили, чтобы работать, в то время как остальной цивилизованный мир работал, чтобы жить.

Пока Леночка Сухомлинская крутилась вокруг чужого жениха, усердно подливая да подкладывая на щербатую широкую общепитовскую тарелку то огурчики, то неизвестно откуда взявшееся сало с картошечкой, Лида сидела в ногах матери, гладила их и грустно смотрела на угасающую жизнь.

– Русского-то Ивана тебе не досталось, доченька? На кой те леший этот чёрт нерусский? Что делать-то с ним? Как детей рожать? Помру я, как жить-то будете? Эк, ведь привидится сатана ясней ясного сокола!

– Мама, он очень добрый, добрый-добрый. Не жалеет для меня ничего. Всё готов мне отдать, для меня сделать. Чем тебе он не глянулся, мам?
– Лида будто оправдывалась перед матерью, тихо, почти шёпотом, только бы не слышал Такаси.

– Девушку манят - без шапочки стоят, а как заманили - кулак покажут. Слышала ль старую пословицу? Замуж, дочка, не напасть - кабы тебе замужем не пропасть, - мать была почему-то настроена против японца, - супротив солнца смотришь, доченька!

– А где оно, солнце это, мам?
– нахмурилась, было, Лида.

Такаси не мог распознать их шёпота, но инстинктивно чувствовал к себе неприязнь старой женщины, распластавшейся на высоких подушках. Свет одинокой лампы под куцым матерчатым жёлтым абажуром неровными бликами падал на измученное худое некогда очень красивое лицо Лидиной матери. Такаси стало грустно и не уютно при мысли, что мать его невесты не видит в нём зятя, близкого человека своей дочери, отца своих будущих внуков.

Лида закончила шушукаться с матерью, вяло поднялась с её постели, поправила сбившиеся подушки и, поцеловав её на прощание, тихо произнесла:

– Выздоравливай. Какие нужны будут лекарства - звони. Я всё пришлю. И вот ещё... это тебе из Японии, тебе и Лене гостинцы. Лида поставила тяжёлую болоньевую клетчатую сумку на стол и, ласково взяв за руку Такаси, шагнула к выходу.

Часть 8. Горько!

Такаси не понимал, почему не пришёлся ко двору в доме матери Лиды. Его это огорчало, мучило и задевало. Высокий, более метра восьмидесяти ростом, статный, с безукоризненными правильными чертами лица, с шёлковой лавой чёрных восхитительных волос по плечи, он выделялся, как жемчужина среди ила, меж всех остальных. Да, он не был русским, но любил Лиду, любил безумно, трепетно и нежно, любил каждой клеточкой своей души, закрыв глаза на всё. Такаси вполне осознавал, что за Лидой тянулся шлейф многочисленных поклонников, но он перешагнул и через это. В Японии не существовало столь строгой морали, практиковались и пробные браки в очень молодом возрасте, буквально, на несколько лет, и неоформленные отношения. Утончённое, высококультурное, в какой-то степени даже зарегламентированное восприятие мира, как ни странно, позволяло японцам смотреть на отношения полов крайне просто. Кастовость имела колоссальное значение, а вот добрачный опыт невесты никого не смущал. Нельзя сказать, что Такаси не трогало Лидино прошлое. Он всё понимал, но, обожая Лиду, он закрывал глаза на её беззастенчивое прошлое. Когда человек любит, любит по-настоящему, любит до слёз, до комка в горле, всё остальное полностью теряет хоть какую-нибудь значимость. Он любил Лиду и всё, такую, какая она есть. Он принимал её всякой - и во фланелевом клетчатом халате, который в Японии даже на чучело в огороде не повесили бы, и в самой роскошной одежде, которую посылками регулярно привозили на самолёте вместе с провизией. Он видел её и в гневе, и в слезах, наблюдал её капризы и даже истерики, но ничто не могло оттолкнуть его от этой хрупкой, точёной, как рюмочка, хорошенькой девушки. Он дышал, он жил ею, а она играла им, хлопая длинными ресницами сквозь завитую чёлку пшеничного цвета золотистых волос. Такаси огорчало лишь одно - мать отказалась прилететь на его с Лидой свадьбу. Мать была его звездой, его музой, самым близким и родным человеком на земле. Такаси часто мысленно разговаривал с ней, писал ей длинные, нежные, трогательные письма, высылал различного рода подарки и сувениры с тем же продуктовым самолётом. Он вырос у неё на руках и впитал в себя всю её безграничную любовь к нему и нежность. Она чувствовала Такаси на расстоянии, его настроение, самочувствие, перемены в его жизни. Он был связан с ней незримой космической ниточкой. Она боготворила его и, как Ангел-Хранитель, безмолвно и невидимо скользила вместе с ним по перипетиям его жизни. И теперь, когда в жизни Такаси произошло такое ослепительное, яркое и волнующее событие, мать отказалась приехать на свадьбу, чтобы быть рядом с сыном в такой важный для него и торжественный момент. Что бы это значило? Слепая, ноющая, кровоточащая, мучительная, изнуряющая ревность, которую она не смогла бы скрыть прилюдно? Недовольство выбором Такаси? Но ведь отец взял её в жёны точно так же: по огромной любви, в чужой незнакомой стране из абсолютной нищеты. Послевоенная Япония утратила былое очарование древней империи. Развалившаяся экономика поднималась с колен за счёт притока иностранного, чаще всего американского капитала. Красавицу Йоко пригласили присутствовать на презентации крупного совместного японо-американского проекта. Как бывшая, очень высокооплачиваемая гейша, Йоко обладала редкостной, незабываемой красотой, очень приятной для европейского глаза, и к тому же была очень образованна. С прекрасными безукоризненными манерами, с утончённым чувством юмора, как экзотический цветок среди разрухи и нищеты, Йоко смогла очаровать не только местных нуворишей, но и всю американскую бизнес-элиту. Тогда отец Такаси увидел в Йоко свою будущую жену и мать своих детей. Не шибко раздумывая о прошлом красавицы-гейши, отец Такаси женился на Йоко. Женщина-цветок, а именно так называют гейш Японии, вряд ли напоминала гетеру, куртизанку или кокотку в полном смысле этих слов, но, как и многие успешные гейши, конечно же, была на содержании богатого покровителя в довоенной Японии. Война перевернула жизнь практически всего японского населения, данна Йоко погиб, а Йоко была вынуждена стать простой швеёй, чтобы как-то свести концы с концами и выжить. И не пригласи её старый знакомый на деловую встречу в качестве живого восхитительного традиционно-японского украшения мужской компании, жизнь Йоко так и протекала бы безрадостно и горько в кварталах Киото. Такаси раньше как-то не задумывался об этом, но сейчас события прошлого его семьи всё чаще и чаще приходили на ум. Йоко была лучшей матерью на земле двум своим сыновьям, лучшей подругой, возлюбленной и наперсницей своему мужу, отцу Такаси, и до сих пор одной из самых роскошных женщин, которых Такаси встречал за свою жизнь. Такой была его мать, утончённая, образованная, с великолепной пластикой движений, умеющая чудесно петь, играть на пяти музыкальных инструментах, танцевать, знающая три языка и обладающая редким искусством сделать счастливой любую встречу и украсить своим присутствием любую компанию. Гейши отличались остроумием и непринуждённостью ведения беседы. Разносторонне развитые, очень деликатные, с врождённым внутренним тактом, они отличались знанием психологии и создавали нужное настроение, не скупясь на комплименты и даже утончённую, как бы невзначай, лесть. Душа - за деньги. Странный, непостижимый, истинно японский девиз работы гейш. Конечно, если гейша испытывала обоснованную антипатию к клиенту, вряд ли бы вечер задался, но, если союз клиента и гейши состоялся и длился длительное время, то гейша становилась лучшим и самым изысканным украшением вечера. Роль Лиды в "Медведе" была очень близка профессии матери Такаси. Лида украшала собою, своей редкой красотой, молодостью, непринуждённостью, умением вести остроумную беседу и создавать нужное настроение, все вечера в принципе скучного и незадачливого валютного ресторана. Что делал бы "Медведь", не имей он в штате таких роскошных красоток, один взгляд на которых переворачивает всю душу и заставляет сердце стучать в бешеном ритме? Человек, обедая в ресторане, не просто утоляет голод изысканными блюдами - он наслаждается определённой атмосферой. Как в чайных домах Японии, в "Медведе" своей музой и незаменимым атрибутом отличного расположения духа была Лида Нелазская. И Такаси не устоял.

Когда вся страна Советов бурно праздновала международный женский день, "Медведь" работал уже с пяти утра, готовясь к свадебному банкету. В честь свадьбы японского переводчика Такаси Накамото накрывался банкетный зал на пятьдесят персон. Из Японии прибыла делегация в составе двадцати человек, только мужчины. Невероятный запас провизии, предназначенной для свадебного стола и огромные коробки с подарками для семьи и близких невесты без отдыха, не разгибаясь разгружали кгбэшники, переодетые грузчиками. Странная была эта свадьба, странная и весёлая, весёлая и счастливая. Чопорные, высококультурные японцы впервые увидели, как могут веселиться русские. Отец Такаси, спокойно относившийся к браку сына с иностранкой да ещё из социалистического Союза, сразу разглядел и оценил в невесте ту прелесть, которая свела с ума его Такаси. По японским обычаям невесте и гостьям на свадебной церемонии полагается быть в кимоно, но это только в Японии. Лиде Такаси заказал платье из Штатов, причём с таким размахом, что Шеремет, переодетый в штатское, не сразу узнал в роскошно-одетой безумно привлекательной молодой женщине ту самую Лиду, в лицо которой запустил пачкой бумаг месяца два назад. "Вот так штучка!" - мелькнуло в уме у Шеремета, - "ай, да, хороша, плутовка! Есть вкус у японца! Даром, что чёрт не русский, а толк в красоте понимает! Такую сотрудницу потерять! Э-э-э-э-х..." Шермет насупился, как мышь на крупу, будто Лида принадлежала его заведению душой и телом. Его крепостное право не знало послаблений для своих сотрудников, даже если они были сказочно хороши собой и выбывали замуж. "Бывших" сотрудников органов не бывает, и Шеремет мрачнел, поправляя пуговицы на своём тёмно-синем шерстяном французском костюме. Все официанты и работники кухни были заменены на "нужных" людей. "Медведь" был надёжно оцеплён сотрудниками органов. Лысоватые дядечки с газетами в руках, молодые мамы с муляжами-колясками, бабулечки-Божии одуванчики на скамейках подле ресторана - всё это были соглядатаи Шеремета. Кто не спеша кормил разомлевших в первых солнечных лучах голубей, кто читал "Правду" в сотый раз по одному и тому же месту, кто резался в домино с плешивым напарником в выцветшем берете, спущенном на одно полуглухое ухо. А "Медведь" тем временем гудел праздничными речами и тостами. Дамам из Черяпинска, кои были сплошь официантки и работницы кухни из самого "Медведя", строго-настрого было сказано: "Товарищи-женщины, просьба вести себя пристойно. Всё-таки японцы, эти нелюди, не понимают толк в русской свадьбе. Не надо драконить иностранную публику и напиваться до чёртиков, чтобы вас выносили с банкета". Дамы хихикали, клятвенно обещали Шеремету "служить Советскому Союзу", а через два часа под крики "Горько!" уже уносили из банкетного зала первых "отчаливших" фей. Японцы смотрели на происходящее как на какой-то фарс. Не имеющие должного количества ферментов, расщепляющих алкоголь в организме, представители этой древней восточной нации не понимали, как можно столько принимать спиртного да ещё представительницам "слабого" пола. "Слабый" пол оказался настолько силён, что опустошил все графины с русской водкой и запел "ой, цветёт калина". После "калины" раздались куплеты из "Волги", потом "парней так много холостых на улицах Саратова", а ещё позже весь богатейший русский фольклор опрокинул все представления японцев о зажатости и забитости русского человека. Свадьба пронеслась вихрем, сорвала все маски и приличия, и через два часа японцы уже отплясывали, как могли, под казачка и кадриль. Такого разгульного, хмельного и необузданного праздника японцы в своей жизни ещё не видели, но как понравилось! Отец Такаси с улыбкой наблюдал, как радуется жизни этот народ, положивший на лопатки Гитлеровскую Германию и державший в страхе всю Европу. Битая посуда, разорванный аккордеон и вереница бутылок под пьяные счастливые выкрики подытожили событие этого дня. Лида Накомото, подбирая шлейф восхитительного американского платья цвета "шампань" в кожаных сливочного цвета туфельках с закрытым носком покидала банкетный зал "Медведя". Следом шёл Такаси, который не мог надышаться на красавицу-невесту. Когда печатали фотографии, то сохранили снимки только с самого начала торжества. Остальное фотограф счёл возможным распечатать разве что для архива КГБ.