Чтение онлайн

— Ну да. В спортзале, помнится, были лыжные костюмы. А ты голова, Коля!

— Я же говорю, всё под контролем! Ну ладно, ты готов?

— Я как юный пионер — всегда готов.

Николай Викторович щёлкнул выключателем… И ничего не произошло. Хотя… Кое-что всё-таки случилось: я почувствовал, как меня порвало пополам, в смысле — каждая моя клетка, каждый атом разделился ровно напополам… Вернее не так: каждый атом создал свою точную копию, и одна из половинок плавно отшагнула в сторону, к окну. Впрочем, это разделение было совершенно безболезненным, разве что я почувствовал удар по почкам — резкий, но при этом несущий огромное облегчение. И как подтверждение, в тишине раздался шорох и бряканье. Всё происходящее я видел уже со стороны. Я Юрий Сергеевич Булгаков, видел как Юрий Сергеевич Булгаков, но уже не я, растерянно водит рукой по пояснице и глядит на своего друга. Как они дружно и резко повернулись на звук, как увидели на полу, между их столом и окном, невеликую россыпь песчинок и мелких камушков коричневого цвета, с торчащими жёлтыми кристаллами.

Повисло молчание, которое прервал Юрий Сергеевич.

— Ну ты дал, Коля! Ты из меня одним махом выдернул все почечные камни! Я их сразу узнал — раз в три месяца такие рожаю в ужасных корчах. А тут совершенно безболезненно!!! Теперь озолотишься, Коля.

— Больше ничего не почувствовал? — потрясённо прошептал Николай Викторович.

— Почувствовал. Как будто половина меня от меня оторвалась и отшагнула вон туда. — Юрий Сергеевич пальцем указал в угол, где стоял скелет Стасик. Рядом, совершенно невидимый сидящим у стола Юрием Сергеевичем и Николаем Викторовичем стоял я. Стоял и не мог пошевелиться, поскольку был укутан во что-то вроде многих слоёв прозрачного полиэтилена, и хотя ничего не мог сказать, прекрасно слышал разговор остающихся:

— Хм… Получается, аппаратура сработала, но отправила только нематериальный объект.

— Плохо считаешь, и ничего не слышишь, Коля! Я же говорю: чуточку материального твоя машина тоже отправила. Ты что, не видишь, вон весь мой пиелонефрит на полу валяется. Эх, Коля! За такую услугу я тебе по гроб обязан. Вот схожу в туалет, да и объясню, как ты с этим аппаратом озолотишься!

Юрий Сергеевич подхватился и побежал в направлении туалета, на ходу приговаривая:

— Господи, сто лет так хорошо себя не чувствовал! Ну, Коля! Ну, благодетель!

Собственно говоря, это было последнее, что услышал я, невещественная часть Юрия Сергеевича, перед тем, как меня смяло чудовищной силой, да повлекло куда-то, не понять куда, с такой скоростью, что я просто потерял сознание.

Очнулся я в каком-то непонятном месте и в непонятном положении: руки связаны за спиной, ноги тоже связаны, и привязаны к какой-то палке. Лицом я лежал в довольно свежей ржаной соломе, и пара соломинок норовило воткнуться в левый глаз. Оставаться без глаза вовсе не хотелось, да и осмотреться надобно, вот я и повернул голову.

Ага. Лежу я в телеге, причём телега какая-то непонятная. Самодельная какая-то. Кузов сделан из ошкуренных берёзовых жердин, сквозь солому видно крепление — на деревянных нагелях. Итти-то их в рыло! Я, чтобы вы знали, по рождению и воспитанию деревенский, а вот таких удивительных телег, созданных почти без использования железа, не видывал за всю свою жизнь!

Вот и голоса послышались, да какие-то неласковые:

— Он там ворочается что ли?

— Поглядите, Прокопий Семёнович, и верно, зашевелился наш вахлак! Я-то грешным делом подумал, что вы его насмерть приголубили своей тростью. — с лакейски-почтительными интонациями произнёс первый голос, а второй зарычал:

— Вот и жаль, что он не сдох, паскуда! Как он мне по яйцам врезал! Думал, помру от боли. — и уже в крик — Дай-ка я его добью, подлеца!

— Никак не можно, Прокопий Семёнович! Ён хоть и побочный сын, но его сам его высокоблагородие исправник [3] лично знают. Поучили вы его и довольно, а в солдатчине-то его и убьют. Не турки застрелят, так унтера замордуют — с евонным-то карахтером.

— Ну ладно. Дай я ему напоследок пару ласковых словечек скажу.

— Токи не бейте, Прокопий Семёнович! И вам лишнего греха не надо, и мне на каторгу вовсе не хочется.

Раздался топот, грубая рука схватила меня за волосы и резко рванула вверх. Тут я увидел человека, который меня поднял: злобную рожу в криво сидящем парике и фигуру по пояс в чём-то напоминающем мундир эпохи Петра Первого или около того времени.

— Ну что, Юрка, довелось нам ещё раз перекинуться словечком, а? Не хочешь предерзко ответить?

Я, может быть, и хотел бы послать подальше урода в парике, да рот был заткнут какой-то тряпкой. Ладно, выскажу позже. А ещё лучше — без лишних слов отрехтую морду уроду.

— Ну, молчи-молчи, сволочь, а я тебя ещё поучу!

В воздух взмыла рука с тростью, но неожиданно на ней повис невысокий человечек в старинном тёмно-синем мундире с красными обшлагами на рукавах и странном подобии парика, сооруженного явно из пакли:

— Ой, не бейте его, Прокопий Семёнович, мне же отвечать за сие действо! Ён и так издохнет в солдатчине-то!

— Ладно, Авдей, будь по-твоему. Вези курвеца, и не дай божок он у тебя вдруг сбежит — шкуру с тебя спущу и солью присыплю. — и злобный мужик в мундире с силой швырнул меня лицом в телегу, но солома удачно смягчила удар.

— Не сбежит, Прокопий Семёнович, не сбежит. Я за им сам лично в оба глаза буду смотреть! — горячо затвердил мужичок в синем мундире, оттаскивая своего… уж и не придумалось как его назвать: подельника? бандитского пахана? подальше.

— Трогай! — раздалась команда, и тележные колёса заскрипели. Позади телеги раздались нестройные шаги никак не менее десятка человек. Мужичок в синем мундире вскоре показался рядом, теперь он восседал на малорослой саврасой кобылке. Я прокрутил в голове услышанное и сумел вычленить имя мужика: Авдей.

Надо осмотреться, определить кто я и что со мной, прикинуть имеющиеся возможности. Начал с элементарного: повернулся на бок, и через невысокий борт телеги увидел, что за моим экипажем движется с десяток молодых мужиков в старинных одеждах: совсем как на иллюстрациях к произведениям о крепостных крестьянах. Мужики, кстати, выглядели испуганными. Ещё бы: на их глазах только что чуть не произошло смертоубийство. Тем временем телега спустилась с пригорка к речке и загрохотала по деревянному мосту.

Чёрт, как же всё похоже на нашу Ольшанку, только река полноводная, да на месте этого моста насыпная дамба справа от которой заросший сорными кустами овраг, а слева умерший пруд, давно превратившийся в гнилое болото.

— Поворачивай к большаку! — скомандовал Авдей.

Телега повернула налево и пошла на подъём по полевой дороге. Да, здесь, где сейчас растут несколько роскошных дубов, в моё время стоит кирпичное здание под шиферной крышей, в котором располагается сельсовет и клуб. Проехали дальше. Теперь справа и слева виднелась поросли зерновых, на мой взгляд, довольно низкорослые и тощенькие. Поднялись повыше, к широкой укатанной дороге без покрытия, и повернули направо. С возвышенности мне стало видно село, из которого мы выехали: оно располагается в неглубокой долине, по берегам небольшой речки, Ольшанки. Я мог бы поклясться чем угодно, что это моя родная Ольшанка, кабы не вид домов: никакого кирпича, шифера и стекла. Убогие деревянные дома под соломенными крышами. Впрочем, я погорячился: деревянные дома это те, что побогаче, а большинство наоборот имеет вид мазанок, тоже под соломой или камышом, но опрятных, белёных, а окна — вообще размером в пару ладоней, заделанные чем-то непрозрачным на вид. Зато есть узоры, намалёванные красной и зелёной краской вокруг окон. Ещё деталь: в Ольшанке, из которой я сюда попал, заборы шиферные, деревянные или из профлиста — это у тех, кто позажиточнее. Здесь же в наличии только плетни. И ещё деталь: чёрного клёна, он же клён калифорнийский, совсем не видать. Это, конечно же, в плюс. Не завезли ещё древесный сорняк. Да, а вот и церковь. В Верхней Ольшанке моего времени церкви не было — её спалил по пьяной неосторожности поп в конце восьмидесятых годов, перед самой перестройкой.