Чтение онлайн

Село всё тянулось и тянулось узенькой полосой, и через полтора часа дорога снова пошла вниз, к речке. Опять прогрохотал под колёсами деревянный мост, и дорога пошла вверх. Ну да! Это мы въехали в Среднюю Ольшанку. Правда, раньше (позже?) на этом месте находился бетонный мост. Получается, Николай Викторович оказался прав, и я всё-таки угодил в прошлое? Правда, не совсем, так как планировалось: во-первых, не в собственном теле, а во-вторых, разница составляет сильно больше обещанных пятидесяти лет. Ну и угодил я, надо полагать, в тело какого-то своего предка. А то, что имя совпадает, это в плюс: не возникнет путаницы в будущем.

Не останавливаясь, пересекли село поперёк — а чего его пересекать, тут оно тянется в одну нитку вдоль речки и заворачивает налево, а мы двинулись прямо. Всё верно: здесь раньше проходил тракт от Обояни на Старый Оскол. Там, в будущем, тракт будет заброшен за ненадобностью, а в этом времени он является важной, хоть и не стратегической дорогой. Старинная дорога, кстати. Её проложили ещё во времена Василия Второго, прадеда Ивана Грозного.

Маленький отряд двигался ещё часа три, после чего Авдей дал команду остановиться. Здесь было оборудованное место: устроено несколько кострищ, обвалованных глиной, стояли четыре скамьи, сооруженные из расколотой пополам осины, с прикреплёнными снизу опорами из той же осины. Имелся один стол, тоже осиновый. Оно и понятно: осина дерево недорогое, к тому же, хорошо колется, прямыми пластами. Это не сосна или берёза, которая колется винтом, нет. Осина прямослойная — оттого из неё до сих пор колют спички. А до изобретения шифера из осины кололи гонт, которым крыли крыши.

Мужики засуетились, развели костер и поставили на огонь два котла, а к телеге подошел Авдей.

— Юрий Сергеевич, вы не станете буйствовать, когда я вас развяжу?

Ничего себе! Имя-отчество полностью соответствуют моим! Я так образовался, что хотел заорать во всё горло, да кляп не дал. В ответ послышалось только сдавленное мычание.

— Ах, да, прошу покорно простить.

И Авдей вынул кляп. Я как следует отплевался, подвигал туда-сюда челюстью и тут мне пришла в голову мысль проверить мужичка «на вшивость». Судя по всему, мужик не знает как себя вести, а раз так, следует вытребовать для себя наибольшую степень свободы. Глядя в глаза Авдею ухмыляюсь:

— Развязывай, Авдейка. Слово даю: ни бить тебя не стану, ни убегать.

— Кому Авдейка, а кому Авдей Власьевич! — попытался встать в позу мужичок.

— Ты перед мужичьём выламывайся, Авдейка, а я сам знаешь кто.

Почему я пошел на обострение в такой тяжёлой ситуации? Да всё очень просто: явно дело тут нечистое, сам Авдей назвал меня побочным сыном, то есть незаконнорожденным сыном кого-то важного. Кроме того, он говорил, что сам исправник лично знаком со мной, а такие значительные фигуры как исправник, не будут водить знакомства с кем попало. Значит, Авдей может стать моим сторонником, надо только выяснить, чем его привлечь. А раз так — надо играть, надо блефовать.

Глянь-ка, блеф и вправду пошел впрок: Авдей принялся развязывать верёвки. Что любопытно: связан я был крепко, но в то же время, после многочасовой тряски в телеге, кровоток не нарушился. Видимо в роду Авдея были разбойники — татары или казаки-людоловы. Уж очень характерный этот навык, по части связывания.

Но суставы после нахождения в неудобной позе всё-таки болезненно поскрипывали. Я выбрался из телеги, бережно разминая локти и плечи. Суставы, как и связки надо беречь — иначе ни в быту, ни в драке от тебя не будет толку. Походил по площадке, уселся на скамейку, и несмотря ни на что, стараюсь смотреть на Авдея сверху вниз. Получилось. Авдей чувствует моё превосходство, топчется рядом, не пытаясь «сравнять счёт» хотя бы присев на другую скамейку.

— Давай рассказывай, Авдейка, что вы там удумали с этим громилой. — покровительственным тоном говорю я.

— А то вы не помните, Юрий Сергеевич?

— Не помню. Память отшибло.

— Ото-ж, горе-то какое! Я так и думал, что беда будет, когда Прокопий Семёнович вас по голове пистолетом-то вдарили. — зачастил Авдей, но я резко обрываю его:

— Ты рассказывай-рассказывай.

— Ну, раз не помните, то честь имею сообщить, что батюшка ваш, отставной ротмистр Сергей Юрьевич Булгаков, месяц тому назад приказали долго жить. Отчество своё они вам дали, а вот имя дать, то есть признать своим законным сыном, не смогли. Так что Прокопий Семёнович был в своём праве, когда принял поместье в своё владение, а вас отдал в солдатчину.

Ага. Вот и разница. Моя фамилия Булгаков, но моего отца, царство ему небесное, звали Сергей Петрович.

— Как фамилия того Прокошки?

— Дык это, Прокопий Семёнович Бекетов, поручик лейб-гвардии Преображенского полка. Он прямой племянник Сергея Юрьевича, других наследников у него вроде как нет.

— А я?

— А насчёт вас история смутная.

— Поясни.

— Сынок вы родной Сергея Юрьевича, к тому же, единственный и любимый, но внебрачный. Он без венчания сожительствовал с вашей матушкой, Павлиной Семеновной Булгаковой. Достойная была женщина, но из простого сословия, из дворни. Вернее, из дворян-однодворцев, коих по указу императрицы Екатерины Алексеевны перевели в мужицкое сословие. Батюшка ваш и хотел бы признать вас сыном, но тому противилась евонная жена, а сама она, горе-то какое, детей рожать была неспособна, уж не скажу по какой причине, то мне неведомо. Полтора года тому Артемида Вячеславовна преставилась, и Сергей Юрьевич затеял дело о признании вас законным сыном. Тут вишь ли, какое дело: говорят, что это Прокопий Семёнович кому надо дал на лапу, вот дело и застопорилось. Если по уму, так надо бы ехать в Питербурх, да батюшка ваш занедужил, а вскоре и сам преставился. Да. А завещания Сергея Юрьевича никто не видел.

— Я посмотрю, ты к моему батюшке относишься с большой симпатией, да и мне, похоже, ты не враг. Однако, извини, я тебя вместе с остальным миром не помню Ты представься уж, Авдей Власьевич, поясни кто ты, да что ты.

— Юрий Сергеевич, да не надо ко мне обращаться столь уважительно.

— Я вижу, что человек ты достойный, почему же не уважить? Однако, расскажи о себе.

— Я, изволите ли видеть, писец и порученец при полицейской конторе в Обояни.

— Как там, в Табели о рангах, ты коллежский регистратор что ли?

— Никак нет-с. То звание, приравненное к обер-офицерскому чину, а моё ближе к унтер-офицерскому. Впрочем, на будущий год мне обещали аттестацию на городового секретаря, вот и Прокопий Семёнович в том обещали посодействовать.

Ну-ну… Я рыло супостата рассмотрел и суждение вынес однозначное: Прокошка — конченая мразь. Послужите с моё в Армии, а после поработайте с моё в школе и даже не желая того научитесь физиогномике. На уровне учителей и военных в людях разбираются разве что только милиционеры. Не зря же наш труд, хотя и небогато оплачивается, зато на пенсию мы выходим с выслугой в двадцать пять лет. Почему? Да потому что очень уж несладок хлеб учителя и офицера — взамен опыта служба из нас выпивает саму жизнь.

Что-то я отвлёкся. О чём это я? Да о том, что психологический портрет человека хороший учитель и дельный офицер умеет составлять влёт. Другой вопрос, что не всегда удаётся свои чувства облечь в слова. Но на тот раз могу — видно, что Прокошка лживая и бесчестная скотина.

— Если на него надеешься, то зря. Обманет. — говорю Авдею то, что думаю: уж очень плутоватой показалась мне физиономия мерзавца в зелёном мундире.

— Уж и я думаю что обманет. — вздыхает Авдей — Неверный он человек. Но я и без него имею надежду пробиться в люди. Господин исправник меня ценят и отмечают.

— Погоди, Авдей Власьевич, ты говорил, что исправник меня знает, верно? Получается, ты идёшь против его воли?

— Я и сам в тяжких сомнениях, Юрий Сергеевич. С одной стороны его высокоблагородие исправник, а с другой — такое указание мне дали его благородие секретарь Курского губернатора. Я уж и не знаю, как извернуться, поскольку в любом случае жестоко пострадаю.

— Не понял, с чего это секретарь имеет против меня?

— Известно что, Юрий Сергеевич: они имеют виды получить сердечную привязанность Елизаветы Сильвестровны Ломакиной, а вы ему перешли дорожку.