Там, где кружат аспиды
Шрифт:
Лёля слушала рассказ няни со смешанными чувствами. Она слишком хорошо знала места, о которых рассказывала старушка: яблоневый сад матери, излучину реки, где Дажьбог разводил крикливых гусей, серо-зелёных уток и красавцев-лебедей, конюшни брата-Перуна… Но только не было в её воспоминаниях других детей. Она всегда была одна и не думала, почему так. Не звучал в её мыслях смех весёлый, не могла она представить, что кто-то заботился о ней, как о сестре своей названной, а кто-то яблоками прямо с яблони потчевал… И всё же… Как хорошо было бы, окажись детство её не таким одиноким, как она думала.
— Как-то раз игру вы затеяли новую, — на сей раз голос няни изменился, стал жёстче, будто мочалка из конского волоса. — Мальчики перебрасывались платочком, вот этим самым, Догода его на шейку повязывал. — Нянюшка посмотрела на платок в своей руке, вздохнула и протянула Лёле. Лёля осторожно приняла платочек, боясь испортить ненароком, и заметила в углу вышитую буквицу «Д» — добро. Первая буква имени Догоды, имени, слишком чужого, слишком незнакомого. — Братья силами мерялись, ветрами своими платочек выше и выше поднимали. Побеждал Похвист, на то и старший брат. А тут ты на крылечке появилась. Догода от радости расстарался да к тебе платочек и направил. Как сейчас помню, смеялась ты… Смеялась, платочек догнать пытаясь, только Догода в последний момент из-под ручки твоей его уводил.
Лёля смотрела на бело-золотой платок с пятнами крови, а перед глазами стояла совсем другая картина: этот же ткани кусочек на фоне неба звёздного. Кажется, что рядом платочек, а достать не выходит. И так хочется хотя бы кончиком пальца его коснуться, победителем выйти этой из игры… Улыбнулась Лёля, взгляд от платка не отрывая. Весело было бы друга такого иметь, ветрами повелевающего. В Лёлиных фантазиях Догода был смазанной фигурой, гибкой, стройной, с неё росточком, раз они примерно ровесники. Наверное, он часто улыбался. И крепко, наверное, они дружили. Похвиста Лёля представляла себе высоким, худым, издалека взирающим на их детские шалости с ухмылкой старшего братца. И пусть недолго жили мальчики в её мечтах, лишь несколько мгновений, Лёля уже успела привязаться к своей фантазии. И тем больнее было слышать следующие нянины слова:
— А дальше, Лёленька, беда случилась. Никто не знает, как так произошло, да только забежали вы с Догодой в лес запретный. Пусть и на самую кромку, но легенда есть, что Мокошь избу себе там поставила и окружила дом свой растениями дикими, опасными, чтобы не пускать к себе никого. Легенда то или быль, но… Что помню дальше, так это крик. Тонкий, как иголка, пронзительный. Никто ещё в Прави так не кричал.
Сердце Лёли, только что пребывавшей в светлых мечтах, сдавило, а в горле появился комок, мерзкий, не сглотнуть его, не выплюнуть. Неужто это Догода кричал? Неужто погиб он? Лёля часто гуляла в лесу запретном, хоть и знала, что ходить туда не стоит. Всё равно ходила, ничего не страшась, а получается, таится в том лесу напасть какая? Она закусила губы, ожидая продолжения нянюшкиного сказа.
— Разыгрался мальчонка да не заметил, как в куст терновый платочек свой направил. А ты ж малая, неразумная, полезла на колючки. Ох, а шипы там — с палец длиной, — голос Нянюшки звучал сдавленно, будто старушка и сейчас зарыдать была готова, о горе своём вспоминая. — Никто не успел к вам вовремя. Похвист бежал, я, как могла, торопилась, даже матушка твоя на крик бросилась — а все опоздали. Пролилась кровь божья, впервые за то время, как Правь существует. Не было такого раньше, и потом не случалось, чтобы кровь созданий Родовых Правь обагряла. В Нави , в Яви войны бывали, но в Прави… Не бывало, чтобы один бог кровь бога другого пролил. Грех сей великий на Догоду пал…
— Да как так! На ребёнка несмышлёного? Грех великий? — Лёля развернулась так быстро, что одна из тонких белых кос взметнулась и хлестнула её по щеке. — Неужто Род Великий законы такие установил?! В чём же грех Догоды? В том что игрался он, как и все дети? Глупости какие! Я жива осталась, к Роду не ушла, стою пред тобою! Неужто и батюшка за него не вступился?
— Иди сюда, девочка моя, — взмахнула рукой няня, Лёлю к себе подзывая, а когда Лёля подошла, взяла её за левую руку и поставила спиной перед тусклым зеркалом, висящим на стене. — Ты, может, не замечала, а, может, и не думала, только вот, — с этими словами няня закатала широкий рукав Лёлиной рубахи до самого плеча, — отметины с того дня так и не сошли, навеки знаком крови пролившейся остались.
Палец Нянюшки остановился над едва заметными бело-розовыми линиями, покрывающими заднюю часть предплечья Лёли. Лёля, как могла, прогнулась, чтобы рассмотреть тонкое, почти незаметное и вместе с тем не оставляющее сомнений свидетельство правдивости нянюшкиных слов. Она погладила гладкую кожу, не испытав никакого неудобства. Если когда-то здесь и была глубокая рана, боль от неё прошла очень и очень давно. Ерунда какая-то, из-за такой мелочи мальчика в грехе обвинять?
— Это сейчас тебе страдания твои мелочью кажутся, — правильно истолковала Нянюшка Лёлины действия и её вопросительный взгляд. — А когда на ребёнке любимом пятна кровавые поверх рукавчика белоснежного расплываются, кровь по пальчикам стекает, да на землю падает… А тут ещё и Догода не стерпел, платочек с куста сорвал, кровку тебе утереть пытался… Перепачкался он в своих слезах и твоей крови, ты от боли криком заходишься…
Лёля стиснула платок, который, оказывается, до сих пор держала в руках. Представила, как потрясённый мальчик прикладывал его к плечу её окровавленному, как плакал сам, боль её разделяя. Нашёлся ли в тот день роковой кто-то, кто утешил двоих детей перепуганных? Или так и остались они единственной поддержкой друг друга?
— Матушка твоя подбежала, Догоду оттолкнула, тебя в объятия сгребла. А мальчик-то бедный на травке лежит, даже слёзки не утирает, страшно ему, непонятно. И на мне грех, каюсь, хотела к нему податься, да стопор на меня нашёл, как батюшку твоего увидала. Спешил к вам, да так, что камни отскакивали от посоха его, коим он по земле бил. Верится мне, не сдержался бы он, ударил Догоду, не посмотрел бы, что тот ещё малец совсем, но будто молния серая между ними скользнула. Похвист пред отцом твоим стал, руки раскинул, брата младшего телом своим закрывая…
— Вот как… — шепнула Лёля. Одного ребёнка только пожалели взрослые, приголубили. А что же второй? Кто ему помог? — Ругался батюшка? — с трепетом спросила она, слишком хорошо представляя Сварога в гневе.
— Проклял отец твой Догоду, мальчика, добрее которого свет не видывал, как преступника какого-то, — всхлип снова прорвался сквозь, казалось бы, успокоившийся нянюшкин голос. — При свидетелях проклял, много тогда уже народу набежало. Сказал, что нет ходу в Правь тому, кто кровь божественную проливает, что не было ещё под сенью Царь-древа богоубийцы, да первый появился… А мы все слушали, и никто слова вопреки Сварогу-батюшке сказать не решался… Бедные Похвист и Догода, никто на их сторону не стал, одних оставили пред богом сильнейшим…
— Перестань, Нянюшка, сил моих слышать это больше нет! — Теперь и Леля не сдерживала слёз. Да если бы её в детстве позором таким облекли, убийцей обозвали не за что, не выдержало бы сердце её, ушла бы она к Роду, как пить дать, ушла! — Как батюшка мог так поступить с ребёнком беззащитным?! Не было злого помысла в деянии Догоды. Коль винить кого, так меня, за то, что заигралась, опасности не заметила! Почему же батюшка понять этого не смог? Где он сейчас, няня, где Догода? Жив ли, здоров? Увидеть его хочу, повиниться пред ним! Сказать, что зла не держу, что другом снова хочу его называть!
— Золотко моё, и я больше жизни хочу в глазки его взглянуть хоть разок. Прощения просить, что не заступилась, старая, что так и оставила на земле холодной за Похвистом дрожащим прятаться. Малые же они, боялись батюшки твоего, но вместе держались. Да и не было у них здесь никого больше, гости ведь. Дед их, Стрибог, в Явь тогда ушёл… Мальчиков немедля до врат сопроводили, в Явь выставили и запретили Догоде проклятому даже думать в Правь возвращаться. Конечно, не стерпел Стрибог такого с внуками обращения, вместо друга врагом отцу твоему сделался. Даже радовался, когда тебя с сёстрами Скипер-Змей в Навь забрал, не позволил войску своему к Перуну присоединяться. А войско у Стрибога большое, сильное…