Чтение онлайн

А мама все лежала и молчала. В проем двери виден был дядя. Он сидел чуть сгорбившись перед своими выдвинутыми ящиками и перекладывал вещи из одного ящика в другой. Раньше я думала, что в ящиках лекарства. Но там был склад всяких вещиц, и в минуты волнений или тоски дядя начинал копаться среди этого старья.

Мама села на кровати, взяла со стола шитье. По лицу ее было видно — о шитье она совсем не думает. За окнами сгущались сумерки, и от этого становилось еще страшнее и тоскливее.

Коля вернулся поздно вечером.

— Ну, что там? Скорее говори!

— Ночью был пожар в совхозе! Люди не пострадали, сгорели новые птичники. Один дотла. Отец там сейчас чуть не плачет — сколько кур породистых погибло!

— Сам-то он как?

— Он ничего. Приезжал сегодня утром в управление, к замполиту, сейчас опять в совхозе. А поджигателя арестовали.

— Да?.. Кто же это?

— Совхозский рабочий. Подкуплен был. Кем, пока не выяснили.

Подробности пожара мы узнали позже.

Накануне вечером с гор подул холодный, порывистый ветер. Повариха столовой сказала: «Если, не дай бог, пожар случится, сгорим все и не ойкнем». Столовая находилась в бывшем помещичьем доме, там же был склад продуктов, и мой отец, зная усердие и совестливость поварихи, выделил в доме комнату для ее семьи. Повариха с мужем, конюхом совхоза, ревностно охраняла склад. Они и собачонку завели, и ночью вставали поглядеть лишний раз, все ли в порядке. Так что за этот участок отец был более или менее спокоен. Сторож совхоза тоже не смыкал глаз по ночам, но он не мог быть и около машинной станции, где стояла «техника» совхоза, и за бугром, где были птичники. А ночи в Мухатгверды темные, как и повсюду на юге.

Отец в тот вечер лег поздно. Он всегда ложился позже всех, лишь после того, как убеждался своими глазами, что все в порядке, все сделано и готово к приему завтрашнего дня.

Заснул мгновенно. Среди ночи проснулся, как от толчка, и, еще не успев открыть глаз, увидел сквозь веки красное. Вскочил. Окно было заполнено полыхающим оранжевым светом. Что-то большое горело за бугром. Сразу понял — птичники. Выскочил на крыльцо, выстрелил из револьвера три раза, — так было условлено с начальником охраны ЗаГЭСа, — и бросился к набату. Ударил, заколотил куском железа в подвешенный к балкону рельс. Все рабочие высыпали из дома и из бараков. А в совхозе всего один колодец. Что делать? Стали цепочкой от колодца к птичникам, пошли ведра с водой по цепочке, но разве этого хватит? Отец с другими рабочими бросился породистых кур из птичников выносить. Одежда на людях горела, огонь сбивали руками. На отце загорелась рубаха, он скинул ее, его окатили ведром воды, и опять он — в курятник, ведь какие куры! Из ЗаГЭСа прискакали солдаты, с ними начальник. Рванул коня в сторону дома Назарбекова, а того и след простыл. «Родственники» Назарбекова сказали, что он три дня назад в Тифлис уехал. Это была неправда. Назарбекова видели в Мухатгверды накануне. Значит: или пожар дело его рук, или он, боясь обвинений, решил убраться в этот момент подальше.

Воды не хватало. Кто-то догадался пламя землей забрасывать. Очень помогли солдаты. Как взялись за лопаты — оба птичника землей забросали. А с железной дороги чуть раньше увидел пожар машинист паровоза и на предельной скорости — в Тифлис. Оттуда сразу выехала пожарная команда. И из Мцхета приехала такая же. Но еще до того рабочие и солдаты погасили огонь. И ветер, к счастью, повернул в другую сторону, а то бы сгорели и коровники, из которых еще в самом начале пожара выгнали коров. Инспектор хотел было акт о пожаре составлять, но отец мой потребовал, чтобы сразу, по горячим следам, провели допрос.

Заходили в контору поодиночке. Повариха была тут же — обмазывала обожженных постным маслом. Сгоряча отмахивались, злы были, боли от злости не чувствовали. Ведь совхоз руками рабочих поднят, и вмиг какая-то гадина…

Один комсомолец сказал, что видел, как новый рабочий, шестнадцатилетний паренек, ночью во двор выходил и вернулся бегом. Тотчас же вспыхнул пожар. Стали искать паренька, не нашли, побежали к дороге, а он там, в кустах. Привели в контору, признался сразу: «Приезжал дяденька, темно было, не разглядел его, он дал пять рублей и еще обещал дать, только, говорит, подожги птичники».

— Врешь, — удивился быстрому признанью инспектор.

— А куда мне деться? Ведь видели. Я бутылку из-под керосина под дальний курятник зашвырнул и туда же пустой коробок спичек.

Побежали, посмотрели: валялась там бутылка.

— Зачем ты сделал это?

Молчит. Потом сказал:

— Мать моя в Азербайджане в деревне живет. Отца нет, трудно. Хотел деньги ей послать.

А утром в совхоз приехала комиссия из управления. Гжевский кричал:

— Вредительство! Сгною!

Тогда мой отец пошел на него молча, и, видно, такое было выражение его лица — Гжевский испугался, оглянулся на свою бричку, еще раз глянул на моего отца и побежал. За ним вся комиссия. Сели, укатили.

Когда отец рассказал Георгию Вахтанговичу о пожаре и о визите в совхоз Гжевского, зав. политотделом ответил не сразу:

— Ты вот что… Правильно ты сделал, что сдержался — не поколотил его. Дело серьезнее, чем мы думаем. Но будем бороться. И не бойся. Волос с твоей головы не упадет. Что бы ни было, а мы победим, как бы они нам ни пакостили. Поезжай в совхоз, шефы помогут построить новые птичники.

— Отменили хлебные карточки! Отменили хлебные карточки! — Алешка бегал по двору и кричал во все горло. — Ирка, Люська, бежим смотреть!

Мы побежали на угол, к хлебной лавке. Народу там — не протолкнешься. Смеются, кричат. Никто никого не слушает. Мужчины, те, что помоложе и поздоровей, лезут в лавку без очереди и, когда их тянут сзади за пиджаки, скалят зубы, отделываясь шуточками. На стене у входя объявление:

На улице у каждых ворот маленькое собрание. В руках у всех хлеб, едят, смеются. Нас тоже угостили. Мы с наслаждением жуем хлеб, ходим от ворот до ворот, слушаем.

— Женщины, дорогие, на сахар, слыхали, тоже снижение цен!

— Ой, господи, слава богу! Теперь лишь бы войны не было, встанем на ноги, заживем!

— Еще как заживем! Обойдемся без помощи капиталистов!

— Уй-мэ, конечно!

— А слыхали: в нашей лавке корреспондент из газеты был!

— Когда?

— Говорят, рано утром.

— Не может быть.

— Клянусь мамой!

— Ва, неужели о нас напишут?

— Тише, тише, говорите по очереди, сразу видно: женское собрание!

— Ну хорошо, будем по очереди. Эвгени, вот сейчас у нас социализм, да?

— Да.

— Ну хорошо, жизнь наладится, это уже видно, а потом?

— Что потом? — Все в каретах будем разъезжать, что ли?

— Почему в каретах? В аэропланах, на таксомоторах. В Тифлисе с этого года будут курсировать двадцать таксомоторов. Вместо фаэтонов. На вокзальной площади будет стоянка и, пожалуйста, садись, езжай, куда надо.