Чтение онлайн

— О да, да, — сразу согласилась она.

В ту осень я, как это ни странно, сдружилась именно с дядей. В один из особенно скучных вечеров сидела у него в комнате, думала, чем бы заняться, и увидела стетоскоп.

— Дядя Эмиль, а зачем вам это?

Дядя охотно объяснил. Я не ожидала, что он может быть таким разговорчивым.

— А как выслушивать больного? Покажите.

Он выслушал меня, потом я его. Его сердце стучало гулко, как в бочке. И были там какие-то шумы. Даже страшно стало: что это там, внутри, происходит? Неужели и у меня так? Он объяснил, что так у всех. По характеру этих шумов врачи определяют болезни сердца.

— А как вы лечите?

— Ты хочешь знать?

Дядя светло улыбнулся. Улыбка очень шла к нему. Я подумала: «Жаль, что он всегда грустный».

— Хочешь пойти со мной на участок?

— Хочу!

Не знаю, почему ему в голову пришла такая фантазия. Может быть, ему, как и мне, было одиноко?

На другой день после обеда — дядя всегда приходил домой обедать — мы отправились. Он приостановился, заколебавшись:

— Ты не устанешь?

— Что вы, нет!

— Тут недалеко, но нужно ходить по горам.

— Ну и что, ну и что?

До верха Лоткинской улицы был коротенький квартал в шесть дворов. Наверху, на конечной остановке, стоял трамвай, вагоновожатый поворачивал бюгель, чтобы ехать обратно. На поляне была двухэтажная школа, я знала, в ней работает мама. Это было последнее здание города. Мы пошли вдоль школы налево. На крутом склоке лоткинской горы заизвивались, перепутываясь, улочки, иногда длиною в три-четыре долга. Улочки эти еще не имели названий. Дядя Эмиль искал больного Бердзенишвили. Спросил у первого встречного. Тот так обрадовался, будто месяц ни с кем не разговаривал.

— Сейчас подожди, вот слушай, — он, как и большинство жителей Нахаловки, знал дядю. — Школу видел?

— Да.

— Правильно. Это белановская школа. Беланов построил, добрый человек был, просветитель. А ты идешь налево. Иди так, иди, только немножко наверх, понимаешь? Там, прямо перед глазами, высо-окая чинара будет, не обращай внимания, немножко вниз спустись и в ту же минуту поверни налево. Красные ворота увидишь, тоже мне маймун [21] , в какой цвет покрасил, — усмехнулся рассказчик, — это дом Павленишвили. Наш кузнец, ударник, хом [22] знаешь? — знаю.

— Да его там каждая собака знает — золотой человек. Иди мимо его ворот, понимаешь, мимо. Вдоль колючего кустарника пробирайся. А потом в переулок спрыгни. Там высота один метр будет, не больше. Там, над обрывом, узкий-узкий проход будет. Я тебе кратчайшую дорогу предлагаю, а то есть еще одна дорога со стороны Грма-Геле, наши заводские оттуда домой добираются, но: ты же от белановской школы пошел… Так вот. В узком-узком проходе две калитки увидишь. Но ты сначала повернись и на город посмотри. Дорогой Эмиль Эмильевич! Весь Тифлис увидишь, какая картина, вах!.. А воздух?!.. Аух, шени чиримэ! [23] И вот там позови хозяек, спроси, где ’ живет твой больной Ачико Бердзенишвили. Ты меня понял?

Мы пошли дальше. Все улочки одной стороной были наклонены к городу, ноги скользили по щебню, за заборами рычали, сопровождая нас по ту сторону изгородей, лохматые псы. У дяди была тяжелая палка для удобства ходьбы и на случай, если какой-нибудь пес сорвется с цепи. Расспрашивали и других встречных — никто не торопился с объяснениями. На шум голосов выходили из до-; мои хозяйки, стояли у заборов и принимали участие в разговоре. Наконец мы отыскали пациента. Приветливости его домочадцев не было границ. Приход врача в те годы был приходом дорогого, редкого на этих высотах гостя. На этих высотах Ленинского района селились в то время преимущественно крестьяне, совсем недавно выехавшие из деревни, где остались родия и душа.

Крестьяне болеть не любят и чувствуют себя неловко от сознания, что заставили врача подняться к ним. Дядю начали усаживать, больной не утерпел, вскочил с кровати и подал стул. Хозяйка поднесла на блюдечке стакан с холодной водой и распахнула пошире окна, чтобы дядя мог отдышаться и остыть с дороги. Узнав, что я племянница доктора, она с таким умилением посмотрела на меня, что я смутилась. Она угостила большой чурчхелой [24] , дядя Эмиль в это время осматривал больного. Они вызывали терапевта, потому что была высокая температура. Но оказалось, что причина ее — нарыв на руке. Чтобы не откладывать лечения на завтра в поликлинике, дядя сам вскрыл нарыв и обработал рану. Ведь совсем недавно, когда дядя был единственным врачом в районе, он и роды принимал и, случалось, делал несложные хирургические операции.

Научив хозяйку делать перевязку и подробно разъяснив этим людям, как проводить лечение дальше, дядя измерил температуру у больного. Она значительно спала. Не успели мы встать со стульев, на столе уже появилась еда. Хозяева умоляли нас разделить с ними трапезу. Дядя Эмиль отказывался, оправдываясь тем, что у него сегодня еще несколько вызовов. Тогда больной, полыхая желанием угостить, начал выбираться из кровати. Дядя сдался.

Мы ели горячее лобио и гоми [25] со свежим деревенским сыром, заедая всевозможными травками. Это было необыкновенно вкусно. Говорили об урожае прошлого и нынешнего года, о том, как строили тут, на горе, своими руками этот дом. Дом небольшой, из камня и глины, и во всю длину его была галерея, служившая в праздничные дни залой для гостей.

Больной полулежал на кровати, жена подносила ему еду, в стаканах розовело вино из родной деревни, где остался деревянный дом с участком и старики. Они не захотели жить в городе.

Дядя Эмиль сам жил в детстве в деревне, давил виноград, помогая своим дружкам во время ртвели [26] . Он неторопливо отпивал из стакана маленькими глоточками и наслаждался звуками грузинской речи. Это был язык его детства. До поступления в гимназию ни отец мой, ни дядя не знали русского языка, выучили потом.

Хозяин дома хорошо говорил по-русски, хозяйка могла вставлять в свою речь только отдельные словечки. Говорили то по-грузински, то по-русски. Однако надо было идти к другим больным. Мы находили их таким же способом, как нашли Бердзенишвили, и трудно было определить, у кого нас принимали лучше.

Я, конечно, очень устала от этого похода, но возвращалась домой как с праздника:

— Дядя Эмиль, я решила, стану доктором.

— Думаешь, лечить — это есть чурчхелы? — усмехнулся он.

— Нет, я хочу лечить по-настоящему.

— Ну и прекрасно. Знаешь, я на участке отдыхаю. От домашней сутолоки.

В доме действительно была сутолока. Это ощущалось все сильнее и сильнее, потому что на дворе похолодало, мы с Люсей предпочитали играть дома. И как-то так повелось, что несмотря на молчаливость и кажущуюся угрюмость дяди, все собирались именно в его комнате. Правда, она была самая большая, да к тому же и проходная. У меня появилась забота: проходя мимо, каждый раз закрывать дверь в галерею. Летом на это никто не обращал внимания, а подошли холода, и дядя начал требовать, чтобы ее закрывали. Но вот беда: бегая через его комнату, я, как назло, про дверь забывала. И каждый раз он терпеливо напоминал: