Чтение онлайн

В Тбилиси нас встретила страшная весть: отец Нади попал под поезд. В жаркий летний день он поехал за Мцхет на рыбалку и, возвращаясь, прицепился, как всегда, к идущему в Тбилиси товарняку. Но руки соскользнули с поручней — дядю Петю втянуло под колеса. Осознав, что лишился ног, он потянулся под поезд и руками. Стрелочник помешал — ухватил под мышки, отволок. Поезд прогрохотал мимо, а дядя Петя все кричал, вырываясь из рук стрелочника: «Зачем, зачем спасли? не хочу жить без ног, не хочу!..»

Наша улица еще полна была событием, происшедшим полтора месяца назад. Ужасались, жалели до слез. Ведь такая дружная семья эти Барабулины! Жизнь, слава богу, налаживается, в магазинах сливочное масло, сахар, все без очереди, ситец на прилавках появился и другие материи, люди наконец вздохнули, тут бы жить и жить, и такое несчастье.

Я знала — надо пойти к Барабулиным поздороваться. И не шла. Было страшно увидеть безногого. Но как же не пойти? Ведь я каждый день у них бывала.

Посоветовалась с Люсей. Она сказала:

— Конечно, надо идти. И не плачь там. Он не любит, когда плачут.

— Пойдешь со мной?

— Да.

Спустились к ним в подвал. Вся семья была в сборе. Дядя Петя полулежал на сундуке, укрытый до пояса, и шил обувь. Проворно сновали крепкие ловкие руки, еще темные от работы в котельной, с черными точечками в коже и вокруг ногтей. Лицо болезненно бледное, отрешенное, как будто он плохо знает нас, мы ему мало знакомы.

— Добрый день, дядя Петя, — сказала я и почему-то устыдилась своего слишком звучного голоса. — Мы только что приехали из Урек, там так хорошо…

Он молча кивнул. Руки засновали быстрее. Помолчав, спросил:

— Как здоровье мамы и папы?

— Хорошо! Вы теперь чувствуете себя гораздо лучше, правда?

— Да, уж лучше некуда.

Тетя Катя быстро подошла к мужу, заслонила его от нас. Надя спросила:

— В этом году мы будем во второй смене?

— Не знаю, — ответила я.

Это было ужасно, что все мы, такие здоровые, ничем, ничем не можем помочь ему. Мне было стыдно за то, что у меня длинные, здоровые, блестящие от загара ноги, и я старалась спрятать их под стол, чтобы он их не видел.

Но так неловко я чувствовала себя лишь при первой встрече. Потом мы с Люсей прибегали к Барабулиным по десять раз в день. И о чем только не беседовали с дядей Петей! Я рассказала про Кампанеллу и его книгу «Город Солнца».

— Не писал бы, если бы в тюрьму не посадили, — совершенно неожиданно среагировал на рассказ дядя Петя.

— Почему вы так думаете?

— По себе сужу. Жил я до этого, как со мной стряслось, — кивнул он на одеяло, под которым не было ног, — жил, ни о чем особенно не задумывался. А теперь, к месту прикованный, поразмыслил и многое понял. Эх, дали б мне жизнь снова! — дядя Петя посмотрел на нас, и большие, в темных полукружьях глаза его наполнились слезами. — Темные мы с Катей были. — Он смахнул слезу. — Правда, в деревне жили. Что с деревенских взять? И все же… Я тогда с войны гражданской вернулся. На флоте отслужил. Отвоевался, а ума особенного не нажил. Куда люди — туда и я. Женился я, значит, начал крестьянствовать. А душа все же к правде тянулась. И сдружился я в деревне с одним — избач он был, вот как сейчас библиотекари. А еще их называют завклубами. И рассказал он нам, беднякам, про комсомол. Да так рассказал, что я и еще трое и Катя моя с подружкой в комсомолию записались. Тут нам житья от кулаков не стало. А на станции я с одним грузином познакомился, он про Тифлис рассказал, теплый, мол, и сытый город. После этого мы с Катей про Тифлис промеж собой мечтали, мол, уедем туда, заживем спокойно.

В двадцать шестом году так и сделали. Приехали сюда. На заводе нас хорошо приняли, товарищей появилось — вся Нахаловка. Дали нам работу — мы же комсомолия. А что ничего для земляков не сделали, так тогда нас совесть не мучила. Тосковал сначала по земле. Позже стал виноватым себя перед односельчанами чувствовать: бросил я их, от трудностей убежал. А потом нашел себе оправдание: много, мол, таких, как я. Не всем же геройства совершать.

Сняли мы квартиру тут, у Вардосанидзе, детишки народились. Живем. А по деревне скучаю. На рыбалку ездил не только потому, что нужда. К природе тянуло. Эх! Если б начать жизнь сначала! Да так, наверно, каждый человек думает, когда беда заставит поумнеть. Было бы больше людей с понятием, давно бы у нас жизнь наладилась.

Дядя Петя, помолчав, тихо, сквозь зубы запел:

— «Все мы на бой пойдем за власть Советов…»

Тетя Катя подпевала ему. Они с нежностью поглядывали друг на друга. Было больно и радостно видеть это.

И как же я удивилась, когда Надя пришла однажды к нам в сад вся в слезах.

— Что случилось?

— Папа с мамой поссорились. Сегодня так сильно…

— Не плачь, Надя, не плачь, — я села рядом с ней на скамейку. — Они же раньше никогда не ссорились!

— Теперь ссорятся. Только делают это, когда нас дома нет. А сегодня…

— Но почему, почему?

— Папа сердится, если она надолго во двор выходит. А она говорит: «Не могу все время в подвале сидеть — душно мне. И скучно». Ты же знаешь, Ира, моя мать любит наряжаться. Раньше отцу нравилось, когда она себе что-нибудь шила, а теперь он злится, говорит, что она для Эвгени наряжается и для дяди Резо, который часто к Эвгени приходит. Папа говорит, что мама его разлюбила. Он говорит: «Жить не хочу!» — Надя опять заплакала.

— Почему? Он такой молодой! Ну и что же, что нет ног, он научится ходить на протезах.

— Говорят, они такие грубые, будет больно. Он заранее злится, плачет.

— Но, может, потом…

— Бедный мой папа.

Мы сидели обнявшись, и я как могла утешала. Надя не слушала.

— Домой идти не хочется. А где жить?

В сад вошел Алешка:

— Чего разнюнились?

— У Нади дома неприятности.

— Курить надо.

Мне нравится, что он никогда не пристает с расспросами. Вынул из кармана папиросную бумагу, оторвал четвертинку, вытряс из другого кармана крошки табака на ладонь, закрутил цигарку и, высунув язык, лизнул край бумаги.

— Курить очень вредно, — сказала я.

— Чепуха! А нервы успокаивает. Затянешься раз-другой и — горе с плеч.

Он чиркнул спичкой, медленно, с шиком закурил.

— Эй, дай затянуться! — тряхнула головой Надя.

— Надя, зачем?

— Теперь все равно. Алешка, дай!

Она стала втягивать дым и, не глотая, выпускать его тонкой струйкой. Мне тоже захотелось попробовать.

Пришла Люся:

— И я хочу!

Табака у Алешки больше не было. Тогда собрали сухие листья, растерли их и пальцах, и получилось неплохое курево.

— Ну как, уже не поет сердце? — спросил Алешка у Нади.

— Да, стало легче, — Она закашлялась.

— С непривычки. — а мне нравится курить, — закашлялась и Люся.

Курение не произвело на меня впечатления — было горько во рту и дым царапал горло. Зато я чувствовала себя большой и независимой.

— У нас дома тоже нелады, — сплюнув в сторону, сказал Алешка, — отец психует.

— Опять собрался жениться?

— Шут его знает. Совсем диким стал. Орет ни с того ни с сего.