Чтение онлайн

Ноги дрожали, в глазах двоилось от слез. Анна злилась на свое тело, мелко дрожащее, роняющие никому не нужные слезы, бегущие по щекам вдоль носа, смачивающие сжатые в нитку побелевшие губы… Она со всей силы саданула кулаком по стене, сбила костяшки, но боль не принесла облегчения. Хотелось кричать, выть, вцепиться в свои волосы, кататься по полу от горя…

Но вместо этого она просто шла по коридору. Вперед, куда глаза глядят.

Из палаты вышел отец Себастиан.

— Вам не совестно?! — спросил он. — Нельзя вот так сдаваться. А если бы он сумел выжить? Кто знает, может, нашли бы врачи способ, вот-вот.

Анна удивленно посмотрела на священника. Пожалуй, хорошо бы сейчас с ним поговорить, успокоиться, разложить все по полочкам. Перед тем как идти и сделать то, что она задумала, нужно привести голову в порядок.

Анна сползла по стенке и уселась на пол, вытянув ноги. Капеллан тоже присел рядом. Какое-то время Анна молчала и прислушивалась к себе. Затем ответила:

— Совестно? Нет. Я испытываю злость. Он страдал — вы молились, врачи мучили его опытами. Кому от этого польза? Науке? Я не могу сидеть и смотреть, как мучается человек… Это все.

— Но ты убила человека! Не врага, не предателя — своего товарища! Отняла его последние минуты. Быть может, он не успел подумать или сделать нечто важное!

— Это была его… Нет, лгу! Это была моя воля! Мне было тяжело и страшно смотреть, как он умирает. Я могла бы его отвлечь! Если бы не струсила. Мне было страшно, невыразимо страшно смотреть, как он мучается. Да. Я убила его из эгоизма. Я должна был остаться с ним до конца.

Капеллан устало вздохнул. Трудно ему приходится с атеистами или агностиками, как Анна. Цельная, сильная натура, характер не сахар… Но есть в ней главное — любовь к людям, честь, благородство взращенные самостоятельно, вопреки обстоятельствам. А значит, и разговор будет с ней суровым, для ее же блага, чтоб не запуталась в себе, чтоб всегда видела, откуда ноги растут у поступков, чтоб разобравшись, не мучила себя ложной виной, но и самооправданий не искала. И молитва за нее будет горячая. Пусть Анна и считает, что не нуждается в этом.

В этом проблема людей неверующих — они блуждают в потемках, стирают ноги в кровь не понимая, что стоит только протянуть руку и…

— Вам надо прилечь, дочь моя. Выпить снотворного и прилечь…

— Издеваетесь? — прошипела Анна, упираясь в стену лбом. — Я покончу со всем этим сегодня! Сейчас! Все равно после такого только под трибунал.

— Вы имеете в виду… — прошептал капеллан, складывая руки на груди.

— Да! Встречусь сегодня, если повезет, с Врагом. А если не повезет, то с Создателем!

— Не богохульствуйте, капитан Воронцова! Я обязан доложить об этом куда следует.

— Пошли бы вы… прилегли, что ли, отче… — совершенно беззлобно ответила она. Внезапно Анна успокоилась. Что произойдет в самом страшном случае? Она умрет. Не самая большая плата за возможность перекроить ход войны… — Сообщайте, конечно. Только подождите минут пятнадцать.

И не слушая возражений, зашагала в сторону ангара.

— Я помолюсь за вас, дочь моя, — прошептал капеллан, перекрестив удаляющуюся спину, вернулся в палату.

Там уже суетились врачи.

В ангаре довольно прохладно — на корабле отапливаются только жилые помещения. Коридоры же, имитирующие «улицы» и подсобные помещения соответствуют средней земной температуре каждого времени года. Близилось Рождество, и у Анны замерзли пальцы без перчаток. Она взяла запасные, проверила заряд нейробластера: больше половины — убить себя всяко хватит.

Истребитель Кестера был в полном порядке, даже лучше — он будто вчера сошел со стапелей. Почему-то Анна решила взять именно его. В ангаре было тихо и гулко, и ей казалось, будто она слышит, как колотится сердце.

— Если выживу и не попаду под трибунал, — вслух пробормотал Анна, заводя истребитель. — Уйду из армии, научусь готовить и заведу минимум троих детей. И вообще немецкое «три к», как шутил капитан Эркарт, очень правильная штука. Kuchen, Kirchen, Kinder — кухня, церковь, дети!

Анна проглотила таблетку запрещенного, и купленного из-под полы стимулятора жизнедеятельности, и тяжело вздохнула, запрокидывая голову. Перед глазами все заволокло туманом, как это всегда бывает в первую секунду, а потом картинка стала невероятно четкой и яркой, словно кто-то изменил настройки у нее в мозгу. Одна таблетка — сутки без сна и усталости, без признаков утомления и синяков под глазами. Сутки бодрости и способности мыслить и анализировать быстрее чем обычно. После — усталость, ложащаяся на плечи, как бетонная плита, головная боль, безразличие.

Мысли е несло диким потоком. Упорядоченности не было, лишь обрывки, вспыхивающие и гаснущие как сверхновые, отголоски бессмысленных идей. Голову раскалывало болью, но и это пройдет, надо только подождать, когда сосуды перестанет конвульсивно спазмировать. Зато не осталось ни боли, ни страха, ни сожалений. Лишь четкое понимание цели и того, как этой цели добиться.

Анна всегда любила летать. Она испытывала ни с чем ни сравнимое наслаждение, опускаясь на сидение истребителя, тут же принимавшие форму тела пилота, и подключась к его системам, становясь единым целым с машиной. Она глубоко вздохнула, расправлялся руки-крылья, разгоняясь на взлетной полосе. Это чувство единения с машиной было бесценно, и затягивало куда глубже любого наркотика. Пилот, симбионт, «Deus ex machina», если угодно!

Анна невольно задержала дыхание, окунаясь в звездное море, и, сжалась, заставляя корабль приподнимать щитки, усиливая броню. На душе было неспокойно, и истребитель реагировал на эти неоформившиеся команды.

В Академии Анну уверяли, что только человек мог по-настоящему заставить разумный металл двигаться в космическом пространстве, останавливаться за секунды и набирать световую скорость за мгновения. Но Анна знала, что все гораздо проще — люди были дешевле чем дорогая электронная начинка, способная сделать корабли действительно разумными. Люди всегда были дешевле. Поэтому на истребителях летали живые пилоты, а машины лишь поддерживали их.

Чем ближе маленький истребитель подлетал к громаде врага, тем громче стучало сердце.

— Я слабая, глупая девочка, — вслух сказал она сам себе. — Я не хочу ничего решать, я хочу, чтоб эта глупая война закончилась! Я хочу домой, шубку и брильянтовый гарнитур.

Болтовня немного разрядила атмосферу, и Анна приблизился к Врагу вплотную.

— Мы пришли с миром, — пробормотала она и направила истребитель прямо в тело Врага.

Дальше была боль. Ослепляющая, всеобъемлющая. А за ней — свет.

Анна открыла глаза и единым, слитным движением, будто бы совершенно не используя силу мышц, села. Ее окружали стены, сделанные будто бы из непрозрачно-черного желе. Она дотронулся до стены, и рука вошла в нее с неприятным, хлюпающим звуком.

— Я все еще жива, — пробормотала она, поднимаясь на ноги. — И, кажется, в своем уме. Героиня! Если выберусь из этой передряги, куплю себе шоколадную медаль, самую большую.

Вдалеке вспыхнул свет, и Анна сразу вспомнила, где она все это видела. Этот каучуковый коридор и яркий свет в его конце… Сон, что приснился Анне семь лет назад, который она посчитала тогда игрой подсознания, сигналом обострившегося родительского инстинкта, который вполне успешно подавлялся.