Чтение онлайн

Распоряжался этим несметным богатством лысоватый человечек с рыжими реденькими усами. На нем была надета линялая гимнастерка и синие кавалерийские бриджи с кожаными леями, а на ногах почему-то валенки с галошами. Человечек цепко вглядывался в подошедшего к нему, выхватывал из одной груды шинель, из другой гимнастерку, перегнувшись через прилавок, смотрел на ноги и выкидывал ботинки.

Все оказывалось почти впору.

Девчатам тоже выдавались шинель, гимнастерка, бриджи и ботинки с обмотками. Бриджи они распарывали и кроили из них юбки, а обмотки меняли на нитяные чулки тут же, за углом, на толкучке.

Обмундирование складывали в шинель, перевязывали новеньким ремнем, писали на нем химическим карандашом фамилию, отправлялись за патронами.

Патроны выдавали боевые, и сразу все переставали пересмеиваться и подшучивать друг над другом. Молча ссыпали патроны в подсумки и шли к подводе, на которую грузили свои тючки.

Насте выдали еще брезентовую сумку с красным крестом, а в ней бинты и всякие пузыречки.

Степан ходил вокруг да около и допытывался, нет ли у нее там спиртика, Настя шугала его, а Женька сказал, что теперь по утрам его должна перевязывать Настя. Для практики.

Колыванов приказал, чтобы Степан проверил пулемет и держал его в готовности. Степан понял его слова по-своему и притащил пулемет в комнату.

В комнатах теперь стоял неистребимый запах дегтя и ружейного масла. Дегтем смазывали ботинки, маслом - винтовки. И с дегтем и с маслом все явно перестарались, и штатские рубашки шли на ветошь для протирки.

Но казенный этот дух нравился даже девчатам, потому что все понимали: скоро на фронт.

Несколькими днями раньше ушел эшелон с комсомольцами из самокатной роты. Теперь очередь за ними!

Отправки ждали со дня на день, настроение было у всех какое-то странное - и тревожное и веселое. Их уже ничего не связывало с прежним, устоявшимся коммунарским бытом, и они напропалую жгли последние дрова и, не скупясь, сыпали сахарин в морковный чай.

Вот и сейчас уютно булькал на "буржуйке" закопченный чайник, пахло разваренным пшеном, в углу Степан с Глашей в который раз разбирали и смазывали пулемет, Федор перекладывал что-то в своем вещевом мешке, а Женька сочинял стихи. Он закрывал глаза и, как наяву, видел перед собой страницы "Юного пролетария", свою фамилию, набранную крупным шрифтом в замысловатой виньетке, а под ней колонку стихов.

Идут эшелоны, стучат эшелоны,

Вперед, все вперед и вперед...

бормотал Женька и размахивал огрызком химического карандаша.

И в дымных вагонах, в поющих вагонах

Горячий веселый народ!..

– Опять стихи бормочешь?
– спросил из своего угла Степан.

– Не мешай, Степа...
– одернула его Глаша.

– Пустое занятие!
– огладил ствол пулемета Степан.
– Кому они нужны?

– Всем!
– вспылил Женька.

– Всем?
– насмешливо протянул Степан.

– Да, всем!

– Федор, тебе стихи нужны?

– Чего?
– оторвался от своего мешка Федор.

– Стихи, спрашиваю, тебе нужны?
– Степан встал в позу и продекламировал: - "Птичка божия не знает ни заботы, ни труда!"

Федор подумал и сказал:

– Нам это ни к чему.

– Слыхал?
– обрадовался Степан.

– Так не спорят!
– обиделся Женька.
– А Федору просто надо учиться.

– Чего, чего?
– Степан обтер руки и подошел к Женьке.
– Может, и мне тоже?

– И тебе!

– В гимназию, значит, определяться?
– У Степана заходили желваки на скулах.

– В трудовую школу, - стоял на своем Женька.

Степан оглядел его с ног до головы и заявил:

– Все ученые - контра!

Глаша ахнула и тихо сказала:

– Степан...

Но Степан упрямо мотнул головой и повторил:

– В чистом виде контра!

Женька потрогал повязку на голове, нервно одернул гимнастерку под ремнем и, стараясь говорить ровно, хотя голос его прерывался от волнения, спросил:

– Тогда скажи... В гимназии я учился... Что же я, по-твоему, контра?

– Ты-то?
– Степан слегка растерялся.
– Был как есть контрик. И сейчас еще не вполне.

– Что "не вполне"?
– Губы у Женьки дрожали.

– Не вполне партийный человек, - туманно объяснил Степан.

– А ты партийный?

– Спрашиваешь! Я член РКСМ.

– Я тоже!

– Все равно ты еще не достиг, - упрямо заявил Степан.
– Вот Кузьма достиг. Наш человек, рабочий. А Федор вроде тебя, только с другого края.

– Это с какого же я краю?
– поднял голову от своего мешка Федор.

– С крестьянского!
– рубанул ладонью воздух Степан.

– Чепуху несешь!
– отмахнулся Женька.
– Вот Иван Степанович настоящий партиец, Колыванов тоже. Члены партии большевиков!

– А я беспартийный, по-твоему!
– растерялся Степан.

– Факт!
– Женька поглядел на его потерянное лицо и рассмеялся.

– Усмешки строишь?
– Глаза у Степана сузились, скулы окаменели.
– Я за такие слова, знаешь, что могу сделать?

– Кулаками будешь партийность свою доказывать?
– усмехнулся Женька.

– Жаль, зарок дал...
– сквозь зубы сказал Степан.
– А то бы не посмотрел, что у-тебя башка перемотана!

Пошел в угол, присел на корточки у пулемета, услышал, как сочувственно вздохнула Глаша, и отвернулся. Глаша поглядывала на его мрачное лицо и думала о том, что еще совсем недавно она, как и все слободские ребята, гордилась, когда Степана звали в кулачные бои взрослые парни с ближних улиц.

Потом, когда что-то неуловимо изменилось в их отношениях и она уже бегала с мальчишками, а Степан как-то по особенному приглядывался к ней, драки его стали ей ненавистны. Но каждый раз, когда он приходил к баракам с синяком под глазом и смывал у водопроводной колонки во дворе запекшуюся под носом кровь, ей становилось и жалко его, и досадно, что кто-то оказался сильней. Сейчас она радовалась, что Степан пересилил себя и не ввязался в драку, но к радости примешивалась и та, давняя досада к побежденному и неприязнь к Женьке, который в комсомоле без году неделю, а Степан еще в августе семнадцатого вступил в тогдашний Союз рабочей молодежи. Может, он, конечно, и не настоящий член партии большевиков, но все равно партийный, а Женька пришел на готовенькое и заносится! Потом подумала: может быть, все не так? Кузя - рабочий, Федька - из крестьян, но сейчас-то они вместе! И Степан, и Женька, и она. А кто раньше, кто позже не в очереди за селедкой стоят!

Глаша опять вздохнула и посмотрела на Степана. Тот все еще возился с пулеметом и головы не поднимал. Обернулся, только когда услышал у дверей голос Колыванова:

– Здорово, братва!

Степан кинул ветошь в открытую дверцу "буржуйки" и подошел к Алексею.

– Имею вопрос.

– Ну?
– присел к столу Колыванов.

– Партийный я или нет?

– Здрасте!
– развел руками Колыванов.

– Нет, ты скажи!
– горячился Степан.

– Беспартийный, - подвинул к себе чайник Колыванов.
– Устав и Программу надо знать.