Чтение онлайн

Вазы стояли по обе стороны от неё, и в конце концов, уже в последний день приехавший Рей долго смотрел на скульптуру, прежде чем сказать:

— А я узнал. Это как та богиня с быком, которую ты показывала мне неделю назад. Но твоя намного лучше. Как живая. Если бы я не знал тебя, то влюбился бы в неё.

— Она и есть я! — уставшая после длительных споров и бюрократических перипетий Кирстин уже не имела сил что-либо объяснять и потому просто прижалась к Рееву плечу.

— А почему она в самом тёмном углу?

Кирстин захотелось побиться о стенку головой.

— Так вышло, — просто сказала она. — Вообще-то свет должен падать со стороны левого плеча.

— Эдди! — окликнул Рей охранника, — организуйте нам пару прожекторов.

— Рей!

Разговор прервал зазвонивший в кармане у Реймонда телефон.

— Объяснишь им, куда ставить. А я пока отойду.

И он оставил Кирстин одну.

В результате ряда перестановок и после того, как Рей внёс небольшое пожертвование в казну музея, «Европа» оказалась освещена в два раза ярче, чем стоявшие по обе стороны от неё работы признанных мастеров, в частности, и самого Бастьена. Особенно стыдно Кирстин стало, когда она обнаружила, что в итоге журналисты, мелькавшие на выставке тут и там, по большей части подходят именно к её скульптуре.

Немного смущаясь, Кирстин улыбалась одним краешком губ, от чего на щеке у неё образовывалась симпатичная ямочка, и легко отвечала на большинство вопросов, стараясь ненавязчиво привлекать внимание и к работам Бастьена. То и дело она упоминала, что это именно француз её обучил, хотя это было не совсем так — всё, чему научил Кирстин Бастьен, осталось лежать дома. Относительно же выставленных работ тот лишь помог определиться с материалом и показал базовую технику отливания в гипсе, всё остальное Кирстин задумала и сделала отдельно от него.

В тупик её поставил лишь один вопрос, который был задан, когда первый день выставки уже близился к концу.

— Мадемуазель Кейр?

— Да, это я, — улыбка Кирстин уже стала к тому времени усталой и дежурной, а голова давно перестала работать.

— Замечательная работа, можно считать, что ваш дебют состоялся вполне успешно.

— Благодарю.

— Скажите, какую роль сыграл в нём Реймонд Мерсер?

— Что?.. — Кирстин замешкалась и в первый момент вообще подумала, что её спрашивают о Бастьене, но потом до неё наконец стало доходить, однако журналист уже задавал следующий вопрос:

— Ходят слухи, вы знакомы с сыном Дэвида Мерсера весьма хорошо. Могли бы вы рассказать что-нибудь о расследовании, которое в прошлом году возбудил против него Интерпол?

Кирстин побледнела. Заготовленное «Рей помогал мне ставить свет» явно потеряло актуальность, разговор нёсся где-то далеко впереди неё.

— Рей Мерсер имеет весьма условное отношение как к расследованию, так и к этой выставке, — появившийся ниоткуда Рей прижался к Кирстин плечом, так что та мгновенно почувствовала себя на порядок спокойней. Рей тем временем отобрал у журналиста микрофон. — Я предлагал Кирстин провести отдельную выставку в Париже уже несколько раз, но она сказала, что это для неё не подходит. Ещё один вопрос, месье… — Рей бросил взгляд на бейджик, — Перрен, и расследование будут вести уже в отношении вас.

Интервью оказалось стремительно свёрнуто, а Кирстин уткнулась лбом Рею в плечо и испустила едва слышный стон.

— Я уже ничего не хочу, — пробормотала она, — боже, при чём тут ты? Я не хочу сказать, что…

Рей осторожно приподнял её лицо, заставляя посмотреть на себя, и едва заметно поцеловал в висок — большего здесь позволить себе было нельзя.

— Кристи, как бы много ты ни сделала, тебе всегда будут задавать вопрос, как связан с твоими достижениями я. Особенно до тех пор, пока твоё имя не звучит так громко, как моё. Поэтому нет смысла пытаться что-то доказать себе или им. Продолжай работать. Это всё, что должно тебя волновать.

Про то, что персональная выставка уже внесена в годовой план, он решил не говорить, хотя и очень хотел — опасался, что что-то может сорваться в последний момент.

Кирстин снова прижалась к его плечу, но через некоторое время вскинулась и пристально посмотрела Рею в глаза.

— А что против тебя имеет Интерпол? Ты что, неудачно припарковал перед Лувром самолёт?

Рей усмехнулся.

— Что-то вроде того. Не бери в голову. Скоро и эта проблема будет решена.

— Мне предлагают полтора миллиона, — сказала Кирстин будто невзначай. Она сидела на диване в кабинете Рея — на том, что специально для неё давно уже поставили подле окна. Если быть точным, то, скорее, полулежала, листая на новеньком планшете страницы с упоминанием своей работы, ставшей изюминкой выставки в Laurence Esnol Gallery.

Рей любил дарить электронику и украшения, так что с тех пор, как был снят информационный блок, и ей стало можно свободно выходить в интернет, Кирстин получала такие игрушки раз в несколько дней и уже начинала шутить относительно того, что ей нужна отдельная комната, чтобы хранить это всё.

Шутки закончились через пару недель — когда она эту комнату получила.

— Полтора миллиона? — Рей поднял голову от собственного монитора и мрачно уставился на девушку. — За что?

— За мой автопортрет, Рей, за что же ещё? — Кирстин негромко рассмеялась и отложила планшет на сиденье дивана, чтобы, всё так же улыбаясь, прокурсировать к Рею и, приобняв его со спины, положить голову на плечо. Она запечатлела на щеке любовника лёгкий поцелуй и слегка погладила его сквозь пиджак по груди — Рей всё так же предпочитал в кабинете сохранять деловую обстановку и в рабочие часы, даже если проводил их дома, соблюдал дресс-код, чего требовал и от Кирстин, иногда приходившей посидеть с ним рядом. — Спасибо, без тебя я никогда не решилась бы его сделать.

— Я просил тебя сделать его не для того, чтобы ты его продавала.

Кирстин смущённо смотрела на него.

— Но, Рей, это мог бы быть мой первый миллион…

Ноздри Рея раздулись.

— Нет, — отрезал он, — у тебя не может быть своего миллиона, Кирстин, ты сама принадлежишь мне.

Кирстин настолько ошалела, услышав эти слова, что не сразу сообразила разомкнуть объятия и выпрямиться.

— Рей, что на тебя нашло? — пытаясь скрыть острую обиду, заполнившую грудь, спросила она.

Рей яростно отодвинул от себя мышку и, встав, прошёл по комнате, поигрывая костяшками пальцев.

Остановился, зло глядя на Кирстин.

— Ты не можешь его продать, — повторил он и, будто сам не поверив своим словам, стал пояснять: — На автопортрет ушли моя глина, мой свет. Я нанимал тебе учителя…

С каждым словом Кирстин становилась всё мрачней, происходившее всё сильнее давило на неё, и она чувствовала, будто проваливается в какой-то тёмный и бесконечный туннель, будто сбывается то, чего она боялась всегда.