Чтение онлайн

— Слушайте и запоминайте, — сказал Цви, наведя подобие порядка. — Мы сейчас на дороге, ведущей к перекрестку. Отсюда до вражеских позиций три километра. Двигаться тихо, не разговаривать, не греметь. Ни в коем случае не стрелять, что бы там вам не показалось. Я пойду впереди, Саша сзади. Он мой заместитель, если со мной что-нибудь случится, он вас поведет. Фонарик у тебя есть? — спросил он у Саши.

— Нет, командир.

— Тогда бери мой. У меня есть запасной, — Цви протянул Саше фонарик. — Условный сигнал для опознания в темноте — мигнуть два раза быстро, два раза медленно. Есть?

— Есть, — кивнул Саша.

— Сверим часы, — Цви взглянул на часы.

— У меня нет часов, — сказал Саша.

— Дайте ему часы кто-нибудь, — приказал Цви. Народ замялся, из темноты протянулась рука и в Сашину ладонь легли часы.

— Ого, — рассмотрев, что ему дали, Саша не сдержал удивленного возгласа. Он держал в руках настоящие швейцарские часы. В свете фонарика блеснуло золото. — Это кто тут такой щедрый?

— Я, — отозвался Генрих. Оставив вещи в кибуце, Генрих забрал часы с собой. Воров во взводе не водилось, но рисковать дорогой вещью он не решился. Будто чувствовал, что пригодятся.

— После боя верну, — пообещал Саша.

Прошагав немного по дороге, рота остановилась: командир приказал сойти с дороги. Солдаты из «Аександрони» пошли дальше. Кое-как разобравшись по взводам, рота стала двигаться на восток, по пересеченной местности. Идти сразу стало тяжелее: колючие невысокие кусты росли очень густо, через них приходилось в буквальном смысле продираться. Идущие впереди тихо матерились. Несмотря на строжайший приказ не шуметь, то и дело кто-то вскрикивал, оскальзываясь на камнях. Звякали плохо пригнанные части снаряжения. Идущую параллельно роту «гимель» было отлично слышно. Саша спросил было про боевое охранение, но командир роты только махнул рукой: мол, какое охранение в темноте?

Генрих шел, стараясь не упускать из виду Мозеса с Давидом. Очень скоро он приноровился к темпу движения, глаза адаптировались к скудному лунному свету. Впереди выросла черная тень — рота достигла высоты 314. Вверх подниматься не стали, взяли правее, все так же двигаясь по заросшей низине. Монотонное движение черепашьим шагом гипнотизировало. Генрих расслабился, успокоенный звездным небом, ночной тишиной, нарушаемой лишь стрекотом цикад и редкими криками ночных птиц. Ему вдруг стало казаться, что никаких врагов там нет, и вместо боя будет просто ночной поход, как в школьные годы. Генрих замечтался и ушел в себя.

Ему вдруг вспомнился сводный брат. Рассказывая о себе товарищам, он ни разу не упоминал о нем. Брат, в отличие от Генриха, был наполовину немцем — по матери. И, сколько Генрих его помнил, всегда был настроен очень патриотически. Обрушившиеся на евреев гонения его ничуть не изменили. Он всеми силами пытался доказывать окружающим его немцам, что он такой же, как они. Если бы он мог пустить себе кровь и избавиться тем самым от своей еврейской половины, он, не колеблясь, сделал бы это. Как «мишлинге» — метиса, полуеврея, его не хотели призывать в армию, но он добился своего. В 43-м на фронт гребли всех и кривых и косых и «мишлинге». Брат писал, что с радостью сложит голову за фюрера и фатерланд. Его мечта сбылась — весной 45-го он погиб на подступах к Берлину. Письма перестали приходить. Генрих терялся в догадках, пока однажды не получил открытку от матери брата. Несколько скупых строчек сообщили ему, что он остался один. Это произошло почти сразу же после того, как умер Макси и стало последней каплей, последней соломинкой, сломавшей хребет верблюду. Генрих сорвался.

Это произошло за обедом. В тот раз дядя был дома и Генриха посадили за общий стол. Все было как обычно. Генрих доедал пирожное и ждал, пока встанет дядя, чтобы выскользнуть из-за стола и вернуться в свою каморку. В этот момент его кузен отпустил какую-то шутку насчет кошек. Причем, возвращаясь в памяти к этому случаю, Генрих с опозданием понял, что шутка не была адресована ему. Младшая сестренка капризничала и кузен решил ее утихомирить, сказав что-то вроде: «кошка сдохла, хвост облез, кто промолвит, тот и съест».

В других обстоятельствах Генрих пропустил бы это мимо ушей. Но раздавленный смертью матери и брата и убийством кота, он стал не вполне адекватен.

— Так это ты, это ты убил Макси! — сжав кулаки, вскочил Генрих.

— Что? Да пошел ты знаешь куда, недоносок! — брат не полез за словом в карман.

— Так, а ну прекратили оба! — стукнул ладонью по столу дядя. Но было поздно: все горе, все раздражение и озлобленность на весь мир, что скопились в душе Генриха, выплеснулись наружу. Отброшенный стул с грохотом ударился об пол и дядя непроизвольно скосил туда глаза, а когда перевел их назад, то увидел, что его племянник, распластавшись на столе, вцепился в горло его сына. С грохотом летела на пол посуда. Страшно завывая, Генрих ногтями рвал лицо и одежду кузена. Прислуга от этого воя выронила поднос с грязной посудой и убежала на кухню, а дядя остолбенел. Когда он опомнился и кое-как разнял дерущихся, его взгляду предстало окровавленное лицо сына, с которого лоскутами свисала кожа. С кухни прибежал садовник, с его помощью дядя сумел скрутить порывавшегося закончить начатое Генриха.

Срочно вызванному врачу пришлось в буквальном смысле сшивать кузену лицо. Генриха заперли в каморке. Сквозь неплотно пригнанную дверь, он слышал истеричный крик дядиной жены: «Звереныш! Чтобы ноги его не было… Посадить в тюрьму… Выбирай, или он, или я!»

Чем закончился спор дяди с женой, он так никогда и не узнал. Ночью, когда весь дом уже спал, Генрих отодвинул засов столовым ножом и тихо выскользнул из каморки. Весь долгий день он пролежал на кровати и безумный водоворот отчаянных мыслей к вечеру успокоился, вылившись в холодную решимость уходить.

Генрих осторожно прокрался к дяде в кабинет. Прожив в доме несколько лет, он отлично знал, где что лежит. Из ящика стола он извлек ключ, открыл спрятанный за картиной сейф и забрал оттуда всю имевшуюся наличность. С полки забрал дядины часы — золотой «Бреге».

Спустившись вниз, Генрих торопливо оделся и подошел к двери. Сначала он хотел просто уйти, но что-то словно толкнуло его изнутри, и он вернулся. Гостиная тонула в темноте, освещаемая отсветами пламени из камина. Генрих подошел к камину, протянул к огню ладони, задумчиво пошевелил пальцами. Протянул руку к поленнице, взял полено и положил в огонь.

Дождавшись, пока полено займется, Генрих вытащил его из огня и пошел по гостиной, водя поленом по шторам, диванам, полкам с книгами. Побежали языки пламени, заклубился дым. Генрих бросил горящее полено на ковер — тот тоже занялся и вышел за дверь. До ближайшей железнодорожной станции было пятнадцать километров. Генрих прошел их, ни разу не присев и успел на первый поезд до границы.

Громкое «бум» вырвало Генриха из задумчивого состояния. Над ночными предгорьями повисла гробовая тишина. Все живое прислушивалось, ожидая продолжения. И оно последовало — «бум», «бум», «бум».

— Что это? — занервничали солдаты. Взвод остановился, прислушиваясь к доносившимся с севера взрывам. Земля чуть заметно содрогалась под ногами у застывших, как изваяния, солдат.

— Это ребята из «Александрони» занялись фортом, — повысив голос, сказал Цви. — Вперед, не задерживаем, у нас своя задача.

За холмом — высотой 314, разгорелся нешуточный бой. В частую скороговорку винтовок вплетались стаккато пулеметных очередей. Один за другим рвались снаряды. Винтовочные выстрелы раздались и на самой высоте.