Чтение онлайн

…Метелин сидит перед ним, упорно склонив голый череп, костлявый, еще более осунувшийся, глаза устало прищурены.

–  Вот вариант привода, - вяло говорит он.
– Три редуктора на каждый борт. Два крайних - внутри корпуса, а средний - снаружи, потому что иначе к нему не будет доступа. Придется снимать двигатель.

–  Как вы оцениваете такой привод?

–  Ни к черту не годится.

–  Почему же вы его предлагаете?

–  По асфальту или бетонке танк пойдет. На плохой дороге будет застревать хуже любого грузовика. Привод малонадежен, но выхода нет, ничего иного предложить не могу.

–  А что, по-вашему, делать мне как главному конструктору?

Метелин оживился, в глазах мелькнули веселые (не ехидные ли?) огоньки:

–  Поставить крест на этих редукторах. Красным карандашом. И оставить один гусеничный движитель. Гусеницу сделать мелкозвенчатой, широкой, прочной.

Ага, Метелин все-таки пришел к этому выводу. Михаил Ильич сделал вид, что это для него неожиданность.

–  Вы хорошо продумали такое серьезное предложение?

–  В последнее время меня беспокоит бессонница, - сказал Метелин, криво усмехаясь тонкими губами.
– В голову лезет всякая чепуха. Эта мысль тоже пришла ночью и поначалу показалась бредовой. Я обдумывал ее примерно три дня, кое-что посчитал и берусь доказать, что колесный ход танкам не нужен. Более того, он вреден. «Светлая голова у этого Метелина, - подумал Михаил Ильич.
– И по характеру человек смелый, упорный… Самородок… Настоящий русский самородок…»

Мне это доказывать не надо, Саша, - мягко и доверительно сказал он, впервые называя колючего парня по имени.
– Но, к сожалению, много таких людей, которые встретят подобное мнение в штыки. Есть и чисто формальное препятствие - в утвержденном задании ясно и недвусмысленно сказано: танк должен быть колесно-гусеничным.

–  ТТЗ готовили такие же чижики, как и мы, грешные.

–  Согласен, что не боги. Но в данном случае и речи не может быть о каком-то случайном, непродуманном решении. Нет, составители точно выразили позицию, которая считается очевидной, общепринятой, бесспорной. А-20 должен быть, как и БТ, колесно-гусеничным. Это, так сказать, истина, не требующая доказательств.

Жаль. Это требование связывает нас по рукам и ногам. А можно было бы сделать отличную машину.

Михаил Ильич внутренне дрогнул. Метелиц сказал то, что он хотел услышать. Но будет ли этот талантливый парень его надежным союзником? Захочет ли стать им?

–  А вот это, то есть сделать отличную машину, никто нам запретить не может, - просто сказал он.
– Больше того, если у нас, конструкторов, есть другой, лучший вариант, мы просто обязаны его предложить. Дело не только в колесном ходе. Можно усилить огневую мощь, установив не сорокапяти-, а семидесятишестимиллиметровую пушку - такую же, как на Т-28. Броню следовало бы довести минимум до тридцати миллиметров. Тогда она защищала бы и от осколков снарядов. Скорость на гусеницах сделать почти такой же, как у А-20 на колесах. Выбросив колесные редукторы, улучшить общую компоновку танка, обеспечить высокую надежность всех узлов и агрегатов. Получился бы чисто гусеничный легкий танк с мощным огнем, нротивоосколочной броней, высокой проходимостью по бездорожью, скоростной, маневренный, надежный в бою. Танк, который только и нужен Красной Армии… Как вы думаете, Саша, можем мы дать такой танк?

Идея была высказана. Михаил Ильич ждал ответа с понятным волнением. Метелин молчал, явно удивленный (если не пораженный) тем, что услышал от главного конструктора.

–  А как же А-20?
– наконец сказал он.
– С нас потребуют проект А-20, а мы…

–  Проект А-20 должен быть выполнен точно и в срок. И наилучшим образом. Это не подлежит обсуждению. Но наряду с А-20 мы можем представить инициативный проект группы конструкторов. Назовем наш танк, ну, скажем, А-30.

–  Но это же двойная работа. Где мы возьмем время?

–  Время не главное. Надо увлечь этой идеей весь коллектив - вот что главное. Тогда мы найдем и время для работы, и силы для борьбы.

–  Борьбы?

–  Предстоит нелегкая, упорная борьба, Саша. Наш будущий проект - только первый шаг в этой борьбе. Даже если проект будет удачным, сверхубедительным, ему предстоит преодолеть немалое сопротивление. Против поднимутся - ложные амбиции, дутые престижи, самомнение, самодурство, бюрократизм, а главное, сложившиеся стереотипы, привычные представления, косная психология многих из тех деятелей, с которыми мы неизбежно столкнемся. Но уж если борьба, то мы будем бороться до конца.

–  Чего я не люблю - так это доказывать дураку, что дважды два четыре… - грустно сказал Метелин.
– Вообще я не борец, Михаил Ильич, увольте. Не хочу и не умею.

–  Напрасно. Надо любить борьбу и уметь бороться. Ленин учил - без борьбы нет движения вперед.

–  Кляузы, склоки…

–  Они не имеют ничего общего с настоящей борьбой. Мы будем бороться по принципиальному вопросу и на деловой основе. Первый аргумент - наш готовый проект, потом - опытный образец, потом сравнительные испытания в самых жестких условиях. Мы будем доказывать свою правоту не словами, а делами. Вот это и есть настоящая борьба.

–  На такую борьбу я, конечно, согласен, Михаил Ильич, - сказал повеселевший конструктор.
– И сделаю все, что смогу.

–  Ну вот и отлично. Значит - будем делать новый танк?

–  Будем, Михаил Ильич, - с готовностью, твердо сказал Метелин.

Через несколько дней в СКВ состоялось совещание, на котором конструкторы единодушно высказались за разработку встречного инициативного проекта танка А-30. Все как один заявили, что отказываются от выходных дней и отпусков. Техническим руководителем проекта главный конструктор назначил Александра Метелина.

Гвадалахара, Гвадалахара…

По дороге на службу майор Сурин старался не думать о предстоящих служебных делах. Он предпочитал поразмышлять о чем-нибудь более приятном - о женщинах, например. Вспоминал частенько тех из них, в которых когда-то влюблялся или мог бы влюбиться (таких было больше). Забавно было также думать как о живых, так сказать во плоти и крови, о красавицах, никогда не существовавших, созданных творческим воображением гениев, мысленно даже беседовать с Татьяной Лариной, например, или с Наташей Ростовой. Мысли эти в сутолоке утренних будней, в вагоне трамвая или метро были легки и безгрешны, отвлекали от житейской суеты, настраивали на лирический лад.

Спутницы по трамваю и метро обычно не привлекали внимания Сурина. Они косяком лезли в вагоны, спеша занять место, толпились и нередко скандалили. В большинстве почему-то средних лет, полные, с сумками, явно невыспавшиеся, озабоченные и хмурые. Мелькнет среди них иногда бледное личико с темными выразительными глазами, может быть такими же, как у Наташи Ростовой, но именно только мелькнет. Присмотревшись, убеждаешься - типичное не то…

От станции метро «Парк культуры» до служебного корпуса наркомата Сурин шел обычно пешком по набережной Москвы-реки. Смотрел на мутную воду, плескавшуюся в бетонных берегах, на еще не по-весеннему голые деревья парка на том берегу. Здесь мысли его невольно обращались к предстоящим скучным служебным делам.

Работа в аппарате не нравилась Сурину. Изо дня в день - за канцелярским столом, как чиновник, перекладываешь бумаги, сочиняешь отношения вверх или указания вниз, но, конечно, не от своего имени, а за подписью начальника. Не по душе Сурину эта писанина. Правда, грозный для многих сослуживцев начальник комкор Салов (отнюдь не отличающийся кротким нравом), лично к нему, Сурину, относится неплохо. Все-таки вместе были в Испании, так сказать, боевые товарищи. Не в одной передряге побывали под знойным испанским небом… Комкор суров, но в вопросах товарищества у него свои понятия. Уверен был майор, что Салов при случае в беде его не оставит и в обиду не даст. А вот на просьбы перевести в войска командиром полка или, на худой конец, батальона отвечает решительным отказом. Тут, как говорится, нашла коса на камень… Заклинило намертво, и просвета не видно.