Чтение онлайн

— Я сама так думала, — оживленно ответила Анна Львовна. — Да не знаю, есть ли у нас подходящие блоки.

Слесарь принес блок, обвязался тросом и полез на стропила. Он уселся верхом на балку и передвигался по ней, отталкиваясь руками, а приезжий махал ему рукой, пока он не уселся на нужное место. Вскоре запыхтел трактор, двигаясь в обратную сторону от фундамента. Станок же скользил к фундаменту по каткам и доскам, и рядом шли рабочие, поддерживая его с боков. Приезжий тоже шел за станком, часто оборачиваясь и помахивая рукой трактористу. Слесарь сполз вниз по опоре и суетился, подкладывая катки. Он улучил минуту и шепнул Анне Львовне:

— Вот он какой, Семен Алексеевич. Ну, не правду я говорил?

Станок лег на фундамент, рабочие стучали кувалдами, чтобы болты вошли в пазы станка. Приезжий подошел к Анне Львовне.

— Вот так и выходим из положения? — сказал он полувопросительно. Лицо его было серьезно, но глаза улыбались.

— Так и выходим, — повторила она смущенно. — Комбинируем.

— Вы говорите, по утрам гонка? Гонки не должно быть на производстве. Почему трактор опоздал на сутки? Почему нет виноватого?

— Вы спрашиваете, почему? — заволновалась Анна Львовна. — Очень просто. Диспетчер парка имел мое требование и обязался его исполнить, но в это время кто-то позвонил из треста, сказал, что ему нужно срочно, пригрозил последствиями, и трактор послали в другое место. Вы понимаете, когда в тресте не работают, а выкручиваются, это неизбежно сказывается на общем стиле работы. Сегодня парк подводит меня, завтра — другого, а мы, в свою очередь, третьих лиц, и в результате — простой, за который отвечает не тот, кто на самом деле виноват, а тот, кого подвели. Вот у меня перерасход по смете... — продолжала она, все более волнуясь и не думая о последствиях, которые могут иметь ее слова, а только о том, чтобы высказать правду.

Приезжий слушал, приподняв одну бровь, как бы удивляясь тому, о чем говорила Анна Львовна, и в то же время наклоняя голову в знак согласия с ней.

Автомобиль, заведенный на круг, где разворачивались грузовики, стоял неровно, покосившись набок. Кузов его покрылся тусклым налетом пыли, и он уже не имел прежнего нарядного вида. Шофер спал, завалившись на сиденье, приподняв кверху острые колени и показывая загнутый носок ботинка с развязавшимися шнурками.

Анна Львовна водила приезжего по площадке. Он уже не задавал вопросов. Анна Львовна рассказывала сама. Когда они вернулись на круг, приезжий протянул ей руку, и Анна Львовна пожалела, что не успела рассказать всего, что знала и о чем передумала за месяцы, проведенные в Рамбекове.

Но едва только автомобиль, прошуршав колесами, вынесся на шоссе, ее охватило странное чувство. Как будто все, чем она владела за пределами этой площадки — ее дом, комната с маленьким письменным столом и зеленой настольной лампой, встречи с Григорием по вечерам, заботы о белье, чистоте в комнатах и обедах для Григория, — все это вдруг отпало и на месте, прежде заполненном, образовалась пустота. «Как я приду домой, — думала она со страхом, — после всего, что я сейчас говорила? Ведь я должна рассказать ему об этом... Но рассказывать бесполезно. Он ничего не поймет и будет улыбаться и кивать головой, как тогда на активе... И после этого уж ни о чем нельзя говорить».

Вечером, вернувшись домой, Емчинов застал Аню за необычным делом. Она снимала платья, висевшие на стене на распялках, и бросала их на кровать. Ящики комода были выдвинуты, а на полу стоял раскрытый старенький чемодан, тот самый, с которым Аня пришла на вокзал шесть лет тому назад, в день отъезда в Москву. Но теперь вещей у Ани было больше, чем прежде, и, глядя на ворох платьев, лежавших на ее постели, Емчинов неожиданно подумал: «Места мало, как же она все уложит?»

— Это еще что? — спросил он грубо, испуганный не столько значением того, что он увидел, сколько неизбежностью объяснения.

Аня стояла на коленях перед чемоданом и смотрела блестящими, испуганными глазами, как человек, застигнутый на месте преступления.

— Да ничего особенного, — сказала она, улыбаясь и напряженно вглядываясь в его лицо. — Варвара Шеина уговорила меня переехать к ней на время. Ты знаешь, она опытная, Варвара, и вообще... так будет лучше в моем положении.

И Емчинов тотчас понял и ответил ей в тон слегка осипшим от волнения голосом:

— Ну вот, очень нужно брать столько вещей.

— Понимаешь, одеколон разлила, — храбро продолжала Аня, опуская, однако, голову так, что он видел только ее щеку и ухо, залитые ярким румянцем. — Слышишь, как пахнет? И вот не помещается...

— Да ты, я вижу, ничего не умеешь, — сказал Емчинов, опускаясь рядом с ней на колени. — Разве так складывают вещи?

— Ну, помоги.

Аня выпрямилась, откинула со лба волосы и виновато улыбнулась.

— Не помещается потому, что все уложено неправильно, — говорил Емчинов, понемногу обретая свой обычный ласковый, снисходительный тон по отношению к жене. — Вот смотри: белье мы разложим равномерно на дне, оно не сомнется. Затем пойдет этот сарафанчик, платок и... все, что можно сложить. Зубную пасту, мыльницу и флаконы положим с краю. Но сначала надо покрепче завернуть пробки.

Анин взгляд скользнул по его лицу, как прикосновение тонкой паутины. Он работал, стараясь не смотреть на нее, ни о чем не думая, испытывая лишь желание как можно дольше продолжать эту спасительную игру. Не переставая болтать, он уложил вещи, закрыл крышку и весело объявил:

— Вот и готово. Ты что же, сейчас и пойдешь? — спросил он, внутренне замирая оттого, что этот вопрос и неизбежное прощание могли натолкнуть Аню на объяснение, которого он боялся.

— Нет, сегодня я что-то устала, а мы вот как сделаем: я переберусь завтра до гудка, а чемодан мне донесет Мамед (это был сторож). Я с ним условилась.

«Это она нарочно, чтобы не прощаться», — благодарно подумал Емчинов. Он поднялся с колен и стоял посреди комнаты, не зная, что делать дальше. И опять она вывела его из затруднения голосом заботливой матери, предостерегающей ребенка, схватившего вязальную спицу:

— В кабинете письмо на твое имя. Кажется, из Грозного.

Письмо было действительно из Грозного, он это понял только после того, как прочел письмо дважды, не запомнив ни единого слова. Ему стало холодно, задрожал подбородок, сначала едва заметно, потом все сильнее. Знобясь и постукивая зубами, он прочел в третий раз. Малгобекский управляющий просил прислать отчет об испытании аппарата Петина. Он жаловался на большое количество загрязненной нефти.

Емчинов отложил письмо, достал чистый лист бумаги, обмакнул перо и глубоко вздохнул. Не так-то просто было написать ответ. Во-первых, следовало поддерживать хорошие отношения с малгобекским управляющим. Значит, ответ должен быть любезным и обязательным. Во-вторых, нельзя допустить, чтобы история с Петиным получила широкую огласку. В-третьих...

Из соседней комнаты не доносилось ни звука. Емчинов встал, прошелся из угла в угол, постоял у двери.

«Почему так тихо? Да ведь она же говорила, что устала. Ну, вот просто лежит, отдыхает. А что, если она плачет? Уткнулась в подушку и плачет? Вздор, она никогда не плачет. Таких, как она, — поискать. Фантазерка. Ископаемое. И чего она хочет от меня? Другая бы держалась за меня зубами. Работаю, как вол, как двужильный черт, не щадя себя. Люблю ее, как прежде. Нет, больше, чем прежде. Какого рожна ей надо?.. А ведь она в самом деле завтра уходит. Совсем, навсегда уходит... Нет, это еще не наверное».