Чтение онлайн

Его подмывало вызвать машину и хоть на два часа съездить на промысла. Он насильно удерживал себя за письменным столом.

Он знал, что сведения о перестройке бурения на цикличность ежедневно поступают к наркому, а о нехватке жилищ для рабочих известно только в Рамбекове. Чувство ответственности, а не страха перед взысканием подсказывало ему, что надо заняться жилищами в первую очередь. Но то же чувство ответственности толкало его поскорее покончить с жилищами и ехать на промысла.

Он звонил в управление дороги по поводу платформ, рассматривал генеральный план поселка, проверял список жилых помещений в надежде отыскать хоть один неуплотненный барак или незанятую комнату. В дверь заглянула секретарша и предупредила:

— К вам техник какой-то, с промысла. Говорит, вы вызывали.

Алексей Петин протиснулся в дверь боком и медленно, словно робея, подошел к столу управляющего. Он сильно похудел, пиджак болтался на нем, как на вешалке, щеки ввалились. Робкая улыбка и тревожно блестевшие глаза как бы говорили: «Да, вот я какой стал! Я очень переменился. Но не смотрите на меня так, мне это неприятно». И Степан Нилович быстро отвел глаза.

Он намеревался откровенно поговорить с Петиным. Он хотел сказать, что произошла ошибка — одна из тех ошибок, когда виновных много, а страдает один; хотел объяснить, почему это произошло. Но при первом же взгляде на Петина понял, что ничего этого не нужно говорить.

— Садись, Алексей Павлович, — сказал он просто, протягивая руку. — У меня к тебе дело. Работать по очистке можешь?

И по тому, как прояснилось и дрогнуло лицо Петина, он понял, что взял верный тон. Алеша придвинул стоявшую на столе коробку с табаком и медленно скрутил цигарку. Пальцы его слегка дрожали.

— В районе много эмульсированной нефти, — продолжал Степан Нилович. — На четвертой и двенадцатой группе вода совсем замучила. Есть она и на первой и на седьмой. Есть и в других районах.

— В Фергане и в Грозном ее тоже много, — оживился Петин. — Я знаю, мастера тамошние жаловались. А у нас нижний слой из амбара спускают в озеро. Очень много потерь.

— Потери большие, — сказал Шеин. — Вот мы с Сергеем Николаевичем говорили — выходит, что без сульфосоли нам не обойтись. Сергею Николаевичу поручено наладить очистку солью. Он просит тебя помочь ему.

— Лучше бы паром работать, — тихо сказал Петин.

— Пар слишком дорог, да и качество очистки низкое. Да ты же сам доказывал, что соль рентабельнее пара. — Степан Нилович покопался в бумагах и вытащил клеенчатую тетрадь. — Вот они, твои цифры. По-моему, цифры правильные.

Перелистывая тетрадь, Шеин зорко наблюдал за Петиным. У Алексея порозовели щеки, лицо выражало тревогу и внутреннюю борьбу. Прежнее выражение живой радости и увлечения медленно проступало на нем сквозь налет усталости, то вспыхивая, то угасая.

— Теперь все предубеждены против моего предложения, — сказал он угрюмо. — Никто не верит в сульфосоль, будут одни неприятности.

— Правильно, никто не верит, — согласился Шеин. — А мы-то с тобой на что же? Мы для того и поставлены, чтобы заставить людей поверить. Неприятности, — повторил он с досадой. — Неприятностей нам с тобой не приходится бояться. Да. А ты как же полагал? Выдумал — и готово? Выдумка, конечно, — большое дело, но пока она не завоевала у людей доверия, грош ей цена. Если веришь в свое дело, надо его отстаивать. Надо спорить, доказывать и рисковать. Обязательно надо рисковать и драться. Бывает, что и тебе попадет, не без этого.

Оба засмеялись.

— Сергей приедет через неделю, — сказал Шеин. — Что ему передать?

— Передай, что я согласен, — улыбнулся Алеша. — Согласен и жду его. Чего же еще?

Завод готов: это деревянное двухэтажное здание с покатой, козырьком крышей. Если подойти к нему со стороны карьеров, видны наклонные ленты транспортеров, груженные серой глиной, бегущие вверх до второго этажа. Здание дрожит от гула машин, ветер несет из карьеров облака пыли.

Завод неказист и нисколько не напоминает нарядные капитальные корпуса московского «Нефтегаза». Как и все сооружения на промыслах, эта временная постройка может быть легко перенесена на новое место. Кругом ни деревца, ни травинки — голая сухая земля, черные трубы, кучи глины. Анне Львовне завод кажется просто жалким. Она знает, что так выглядят все глинозаводы на промыслах, что строить их иначе было бы неразумно. И все-таки ей хотелось бы, чтобы он выглядел покрасивее... Но это — еще не все. Завод, точно малый ребенок, страдает множеством детских болезней: ремни соскакивают, сальники текут, транспортеры буксуют и останавливаются. Завод работает уже целую неделю, но он все еще понемногу достраивается. Анна Львовна ходит по площадке, взбирается на лестницы, наблюдает операции и находит все новые недостатки. Она приказывает расширять проходы, прорубать двери, заставляет перебирать механизмы. Она знает, что не успокоится до тех пор, пока не получит новую работу. Так бывало с ней на каждой стройке. Здесь она многому научилась и теперь видит, как можно сделать проще, дешевле, быстрее. И все же это хороший завод, он снабжает раствором весь район, настоящим, превосходным раствором. И его надо сделать еще лучше. Не беда, что мастера уже начали ворчать. Осталось сделать совсем немного: вот здесь подтянуть фланец, там обшить досками передачу, повесить инструкцию, подвести освещение. Завод проходил уже сдаточные испытания, но Анна Львовна все еще продолжала работать.

А работать становилось тяжело. Началась жара, лужи на дорогах высохли, покрылись трещинами, белой соленой коркой и припудрились пылью, взлетавшей столбом при малейшем порыве ветра. Солнце стояло в безоблачном голубом небе, как опрокинутый ковш, наполненный кипящим металлом. Трудно было ходить под его жаркими брызгами, дышать сухой пылью и носить тяжелый живот. Не новую работу, а декретный отпуск предстояло ей скоро взять. По выходным дням она превращалась в плаксу; она положительно изводила Варвару всякими жалобами и капризами. Другая на месте Варвары давно потеряла бы терпение. Но Варвара — хороший товарищ, умеет подбодрить и рассеять дурное настроение.

— Ты не смотри на эти пятна, — говорила она, заметив, что Аня хмурится, глядясь в зеркало. — Это избыток крови наружу просится. Потеряешь кровь, беленькая станешь. Я, милая, сама на сносях, как яблоко порченое, ходила.

И она трепала Аню по спине маленькой жесткой рукой и приглаживала волосы, как ребенку. А потом начинала петь сильным сипловатым и озорным голосом деревенской песельницы:

И обе хохотали.

А иногда они вместе шили что-нибудь, полулежа на оттоманке, и болтали обо всем понемножку — о промыслах, о деревне, о подземных залах московского метро. Только о самом главном — о своем горе — никогда не говорила Аня, не потому, что стыдилась Варвары, а просто избегала и в мыслях касаться больного места. Варвара понимала это и умела повести разговор так, чтобы не наводить подругу на тяжелые воспоминания.

Ночью Аня долго не может заснуть. Она ворочается с боку на бок и каждую мысль останавливает на пороге сознания, проверяя, не следует ли ее отогнать. Даже самое случайное, самое далекое воспоминание способно лишить ее сна.

Вспомнится, например, старик Енисейцев, тот самый, который злорадно пророчил ей когда-то: «Едва ли вы станете инженером». Как живой встает он перед Аней со своей зеленой фуражкой, молоточками и пугливой, надменной усмешкой. Старый, образованный и не глупый инженер с чертами кастовой ограниченности и самовлюбленности, он растерялся перед лицом событий, которых не смог понять. О, он был далеко не глуп, этот нобелевский спец, и все-таки не понял того, что чутьем понимал каждый рабочий на руководимых им промыслах. Это бывает, это часто бывает... Хорошо, что его убрали отсюда. Опять сердце колотится... Вот теперь и не заснешь. Поговорить бы с Варварой. Но она спит. А может быть, и не спит? Что, если окликнуть ее потихоньку?