Чтение онлайн

Может быть, тебе суждено стать знатным моряком, их уже немало в нашем бассейне. Я романтик, Мустафа, - прибавила она доверчиво и важно, - над этим не надо смеяться.

Гусейн был удивлен неожиданным оборотом разговора. Девочка интересовалась нефтеперевозками и его работой. К тому же она хотела быть на его месте. Романтика? У них романтика? Его разбирал смех.

– Это скучный разговор, Женечка, - сказал он тоном взрослого, разъясняющего ребенку нелепость его вопроса.
– Работа тяжелая и грязная, а главное - все идет прахом. Танкер не выполняет задания, механизмы не освоены, на судне склока. Командиры у нас дрянь, а экипаж и того хуже. Бичкомеры, сброд...

– Бичкомеры?

– Ну да. Это, видишь ли, английское слово. По-английски это значит безработный моряк, люмпен. У нас безработных нет, и потому слово это употребляется в другом смысле. Бичкомер - это бездельник, шпана. Теперь понятно? Между нами, я сам немножко бичкомер, - сказал он неожиданно с задушевной беспечностью, - и знатность моя фю-и-и!" Разве что в отделениях милиции я известен.

– Ах, что ты говоришь!
– вырвалось у нее с досадой.
– Как тебе не стыдно!

Она покраснела и казалась обиженной. Гусейн прикусил язык.

– Да ведь я тебе как другу говорю, - произнес он смущенно, - я преувеличил малость. Все обойдется.

Сейчас мы здорово отстали по плану, но если мы подтянемся и наладим двигатели... Левый дизель у нас дает сто два оборота, правый - сто пять... Я уверен, что можно получить все сто десять.

Он вспомнил, что так говорил старший механик, и ему стало неприятно. "Хвастовство одно", - подумал он с привычной злобой. Но Женя вскинула голову и улыбнулась.

– Вот видишь, - сказала она примирительно, - говоришь про себя всякую чушь. Когда ты пятак в кулаке зажал, у меня мурашки забегали. Жутко и весело. Ты был так спокоен! А теперь - все испортил. Какой-то бичкомер.

– Пошутить нельзя!
– усмехнулся Гусейн самодовольно.
– Слушай насчет дизелей. Если удастся поднять скорость до тринадцати миль, мы вывезем задание. Механик у нас толковый, хоть и собака большая. Но один он, конечно, ничего не может. С нами, мотористами, - другое дело. Чтобы наладить двигатели, надо работать на стоянках, то есть оставаться без берега.

– Какая беда!
– подхватила Женя храбро.
– Что же делать, если надо?

– Я и говорю: сделаем безусловно. Вот с мотористами у нас неладно. Другой моторист боится подойти к машине, потому что ее регулировали на берегу. Такому на танкере не место. Это не моряк! ("Опять Басов", - подумал он мимолетно, но уже без всякой злобы.) Ты отрегулируй двигатель не раз и не два, тогда он себя покажет. Такие-то дела, Женя. А про бичкомера ты забудь, я ведь пошутил давеча.

Рядом с ним сидела красивая, чистая девушка, такая, каких не встречал Гусейн в своей жизни. Ее глаза, за минуту перед тем облившие его обидным презрением, теперь смотрели на него испытующе, как бы проверяя серьезность его слов. И ему вдруг стало нестерпимо жалко, что эта воображаемая победа, о которой он говорил с такой бесстыдной уверенностью, в действительности едва ли осуществится.

ВЫЗОВ

Вскоре электрики, вернувшись из города, рассказали еще об одной встрече с моряками танкера "Агамали".

У электриков был сконфуженный вид, щеки их горели.

– Они выходят на два часа позже нас, - ораторствовал Котельников, - так и сказали: "Даем, дескать, вам два часа фору. К вечеру ждите, обгоним. На буксир вас возьмем..."

– Врешь?

– Так и сказали: "Вам, - говорят, - терять нечего, а нам лестно..."

– "Черепахи внутреннего сгорания", - вставил Володя Макаров.

– Кто это "черепахи"?

– Это они про нас сказали. Глумятся, стервецы!

– Боцман сказал...

– Э, наплевать мне, кто сказал!
– рявкнул Гусейн раздраженно.
– Да неужто, ребята, и в самом деле они обгонят?

– Не должно быть...

– Надо приготовиться, - насмешливо проскрипел Хрулев, встряхивая завитым чубом.
– Эй, предсудкома, подтяни команду!

В этот день все шло обычным ходом. Сменялись вахты, принимались по радио метеосводки, проводились политзанятия. Только без нужды часто поднимались моряки на спардек и поглядывали оттуда на юг, где за синей чертой утонул берег. После псяудня появилась там еле заметная точка. Она медленно росла, повиснув на стыке моря и неба, и казалась уродливой зазубриной на безукоризненной линии горизонта. Первым заметил ее Догайло, забредший на спардек в поисках неполадок. Он протяжно и тихо посвистал и спустился вниз, чтобы сообщить о своем открытии. На палубе электрики протирали коллектор электромотора.

– Жмет!
– возвестил Догайло торжествующим фальцетом.
– "Агамали" идет. Обгонит он нас к вечеру, братцы, за милую душу!

Электрики побежали на спардек. За ними трусил Догайло, усмехаясь в усы.

– Мабуть, то канонерская лодка?
– высказал предположение электрик Проценко.

– Сказал! А дым-то где? Дыма не видать. Нет, милый, не канонерка. Теплоход идет.

Поодиночке появлялись на спардеке свободные мотористы и матросы. Взглядывали из-под руки и молча исчезали. Догайло прохаживался, опустив глаза и, по обыкновению, оглядывая все углы судна, как бы отыскивая что-то. Но временами он поглядывал вдаль. На штурманском мостике Касацкий приложил к глазам бинокль, расматривая приближающееся судно. Оно все увеличивалось в размерах, словно подгонял его с юга влажный, свистящий ветер. Касацкий опустил бинокль и растянул рот в застывшей улыбке.

А на спардеке появлялись новые лица, торопливо отыскивали на горизонте силуэт судна, измеряли глазами расстояние. Проделывали это молча, не глядя друг на друга и как бы невзначай, словно стараясь скрыть беспокойство.

Перед заходом солнца "Агамали", энергично забирая вправо, показал "Дербенту" белые надстройки и короткую трубу на корме, выпускавшую жидкие хлопья дыма. Кончилась вахта. Моряки выбегали на проходной мостик и останавливались у перил. Вокруг Гусейна группировались мотористы. Он стоял, опустив на перила тяжелые руки, и на его неподвижном темном лице над левой бровью заметно бился пульс.

Басов появился на мостике в тот момент, когда корабли поравнялись. Он переводил глаза с неподвижнего Гусейна на штурмана Алявдина, топтавшегося на месте в нервном возбуждении, на лица матросов, мотористов, электриков, собравшихся на мостике. Мимо него, грохоча сапогами, прошел Догайло, направляясь к трапу, ведущему на корму.

– Салют "образцовому" надо отдать, - пропел он лукаво, - дескать, уважаем и даем дорогу. Счастливого пути!

Он полез по трапу, и за ним двинулось несколько любопытных.

– Не надо, оставьте, Догайло, - слабо запротестовал Алявдин, но боцман не слышал.

Он подошел к кормовому флагу и распустил узел. Трижды протравил он бечеву, и широкое красное полотнище, свиваемое ветром, послушно скользнуло вдоль штока, опускаясь к его ногам.

С мостика было хорошо видно все, что происходило на палубе "Агамали". У борта его неподвижно замерли фигуры людей. Другие тащили по палубе конец троса. Жесткие кольца каната упруго расправлялись. Флаг на корме продолжал развеваться, - никто не торопился опустить его в ответ на приветствие.