Чтение онлайн

Водворилась неловкая тишина. Многие опустили головы, скрывая улыбку, кусали губы. Басов крякнул и нахмурился, наблюдая штурмана: Касацкий и сам был, казалось, удивлен своими словами. Он оглянулся вокруг с невинным и веселым недоумением.

– Я хотел сказать, что следует пойти на риск, если это разумно и представляется целесообразным, - продолжал он без всякого смущения, - в проливе мы сэкономим около часа, - это составит по трассе примерно сто тысяч тонно-миль за рейс. Если учесть при этом, что мы открываем дорогу другим... Одним словом, я - за!

– Вы тогда смотрели по карте, Евгений Степанович, - заметил помполит, как будто вы не возражали, я помню.

Капитан пригорюнился, подпирая щеку пухлой ладонью. Как всегда, ему было тяжело оттого, что его уговаривали, и ему очень хотелось покончить с этим и согласиться. Но в то же время его пугала ответственность, которой можно было и не брать на себя.

– Хорошо, быть по сему, - сказал он наконец твердым, решительным голосом, какой бывает у очень мягких, уступчивых людей, знающих свою мягкость и старающихся скрыть ее от окружающих, - я сам поведу судно в проливе. В конце концов, риск незначительный, как будто?
– закончил он полувопросом, словно ожидая согласия окружающих, чтобы окончательно успокоиться.

Алявдин просиял. За последнюю минуту он несколько раз менялся в лице, то впадая в унылую озлобленность, то вновь разглаживая морщины у рта и оживая. Теперь он шепнул Басову, будучи не в силах скрыть свою радость и забывая о своем намерении держаться грубо и небрежно:

– Это настоящее рационализаторское предложение.

Правда, Александр Иванович?

Во время стоянки с борта танкера было снято около ста тонн паразитных тяжестей. Здесь были якорные цепи и якоря, тяжелые детали двигателей, предназначенные для зимнего ремонта. Запас топлива был взят только на один рейс. Все это дало возможность принять на борт лишних триста тонн полезного груза.

В машинном отделении исправляли топливный насос, чистили форсунки. Мустафа Гусейн, испачканный и лохматый, выскочил на палубу и подозвал радиста.

– Ты можешь оказать мне услугу, - сказал он смущенно, - мне уже сегодня не выбраться отсюда, видишь ли... Одним словом, ты должен позвонить... одному человеку.

– Понятно. Тебе сегодня не гулять, - усмехнулся Володя, - ты сейчас похож на людоеда с детской картинки. А как зовут ее... твоего человека?

Он принял у Гусейна листок и сдвинул на затылок фуражку.

– Я ей скажу, что ты не в духе. Может быть, она со мной пройдется, как знать!

– Да ты не нахамишь, Володька?
– спросил Гусейн, с сомнением оглядывая посланца.
– Душу выну, смотри!

Перед приходом была послана телеграмма о подготовке к стахановскому рейсу. Оповещены были рабочие пристани и персонал насосной станции. Станция работала исправно, груз подавался под полным напором, шланги звенели, высокий корпус "Дербента" медленно погружался в воду.

Со штурманского мостика следили за погрузкой капитан и помощники. Евгения Степановича захватила горячая, немного торжественная суета подготовки. В море он перечитал последние номера газет, и перед ним был образ Стаханова в ореоле молниеносной славы. Но Евгений Степанович все боялся чего-то. Страх приходил внезапно, как бы врасплох, хватая за сердце. Слишком много нового делалось на судне, и это новое противоречило его склонности к обжитому, привычному укладу.

На собрании его уговорили идти проливом, и он согласился, потому что риск казался ему небольшим, а кругом рассуждали о смелой рационализации Стаханова. Но, поднявшись на мостик, он вспомнил аварийный случай с "Кавказом", севшим на мель у Бирючьей Косы, и уверенность его исчезла. По палубе тащили ржавые цепи и бухты тросов, из кладовых машинного отделения выносили тяжелые цилиндрические предметы, назначение которых было известно механику. Пока Басов стоял на палубе и торопил рабочих, Евгений Степанович спокойно прикидывал в уме, сколько может весить вся эта масса тяжестей. Но механик скрылся в машинном отделении, и тогда Евгений Степанович внезапно ощутил беспокойство, - все-таки никто так не делал до сих пор. А вдруг запасные части понадобятся в море или не хватит топлива во время шторма!

Евгений Степанович охотно поговорил бы с первым помощником, он даже заговаривал с ним несколько раз, но Касацкий отвечал односложно и, видимо, был чем-то удручен. Лицо его побледнело, явственно обозначилась старческая одутловатость щек, которой раньше не замечал Евгений Степанович. К тому же от Касацкого пахло водкой и глаза его мрачно, нехорошо блестели.

– Что с вами?
– шепнул Евгений Степанович, когда они на минуту остались одни.
– У вас больной вид. Случилось что-нибудь?

– Голова болит...

– Всё рюмочки. Бросили бы вы, ей-бегу!

– Отстаньте... В кино мне, что ли, бегать прикажете? Слушайте... Все они там очень молоды. Или мне это так кажется? Я говорю о тех, на палубе.

– Не так уж молоды. Басову лет тридцать. Вот он стоит.

– Нет, он мальчишка... Способный мальчишка, и только!

– Не понимаю.

– И не надо вам понимать. Вы - старик.

– Вам бы прилечь... Что с вами?

– Пустяки. Смотрите на Алявдина.

Второй помощник взбежал на мостик и остановился, переводя дух. Он посмотрел на часы и счастливо улыбнулся.

– Семь тысяч тонн взяли за три часа, - сообщил он, сияя.
– Здорово, Евгений Степанович! Никогда та" не работала пристань. Я сбегал в насосную, поблагодарить хотел, а они смеются. "Мы, - говорят, - на стахановцев сегодня работаем. Покажите себя в море, вот и вся благодарность". Однако нам пора оттянуться в глубину, эта пристань мелкая, Евгений Степанович.

– Что же, давайте оттянемся, - согласился капитан, - как вы думаете, Олег Сергеевич?

– Не знаю... Вам видней.

– Оттягиваться, - решил капитан, внезапно повеселев, - подите, голубчик, оттянитесь шпилем метров на десять. Так вы говорите, все идет хорошо?

– Отменно хорошо, Евгений Степанович!

На пристани рабочие поднимали шланги. Оттянутые в сторону, они повисли над причалом, роняя черные струйки мазута. Загремели шпилевые электромоторы "Дербента". Судно медленно скользило вдоль пристани в глубину и остановилось. Теперь поставили только один шланг для налива последней тысячи тонн груза. Стемнело. На палубу вылез Гусейн и присел на ступеньку трапа. Он мурлыкал тихонько, вытирая тряпкой лацо и голую грудь, ловя ноздрями свежий морской ветер. По сходням прошли матросы, вернувшиеся из города. Среди них был Володя Макаров. Он подошел к Гусейну, откезырял и щелкнул каблуками.

– Задание выполнено, - сказал он шутливо, - приказали кланяться. С большой любовью изволили отзываться о вашей особе. Я даже прослезился.

– Брось паясничать, - нахмурился Гусейн.
– Что она сказала?

– Нет, правда. Видно, она крепко ждала тебя, потому что, когда я сказал, что ты занят, у нее голосок оборвался. Интересно, какая она?

– Не твоего ума дело... Ах, черт... Вот горе, Володька!

– Какое же горе? Я ей сказал, что мы выходим в стахановский рейс, она стала расспрашивать и будто повеселела. Кажется, ей понравился мой голос, между прочим. В конце концов меня выгнали из телефонной будки. Славная девчонка!