Чтение онлайн

А.С. Фигнер (1787–1813).

О том, что в Главной квартире еще до отъезда Кутузова в Тарутино не предполагали уже проводить 17 октября атаку, говорит и тот факт, что приказ, зарегистрированный 16 октября в Журнале исходящих бумаг под № 155, о подготовке войск к наступлению не был отправлен вовремя войскам. В этом приказе говорилось: «По случаю движения, которое неприятель может сего дня противу нас предпринять, людям в лагере варить каши ранее и команд для фуражирования не посылать» [263] . Упоминание о предстоящем наступлении в приказе было сделано для сохранения в тайне готовящейся атаки, так как в это время в Главной квартире уже располагали полученными от Фигнера сведениями о положении неприятеля. Важно также отметить, что в штабе Кутузова отдавали себе отчет в том, что если планируется выступление войск, то следует заранее сообщить частям об отмене фуражировок. Но этого накануне выступления сделано не было, и, следовательно, заранее было понятно, что возникнут серьезные препятствия при подготовке войск к движению. Распоряжение под № 155 было препровождено для рассылки корпусным начальникам Ермолову при приказе за № 156, уже после отмены наступления [264] . В новом, подписанном Коновницыным, приказе говорилось, что «атака на неприятеля, которая должна была завтра предприняться, отменяется по случаю позднего получения корпусными начальниками приказа, о чем извещая вас, прилагаемый у сего приказ (№ 155 — В.Б.) покорнейше прошу ваше превосходительство завтра в 5 часов утра разослать к г.г. корпусным начальникам» [265] . Как видно, только вечером 16 октября Дежурство главнокомандующего смогло заранее дать Ермолову распоряжения о подготовке русских войск к наступлению, которое было уже перенесено на 18 октября.

В тот же день, 16 октября, в Журнале исходящих бумаг был зарегистрирован еще один подписанный Коновницыным приказ Ермолову, под № 157, отправленный к нему 17 числа. В нем конкретизировалось содержание приказа за № 155. От начальника штаба 1-й армии требовалось сообщить корпусным командирам, чтобы они находились у своих войск в 5 часов вечера, а «в 4 часа должна быть каша съедена и все люди налицо находиться имеют» [266] .

Р. Кнётель. Французские конные егеря, 1812 г.

При этом, на посланном Ермолову подлиннике документа сохранилась помета об исполнении: «послано во все корпуса», а в Журнале исходящих бумаг штаба Кутузова — «приказы лично отданы». Такие формулировки показывают, что подготовка назначенного на 18 октября наступления шла параллельно и со стороны Дежурства главнокомандующего и со стороны Дежурства 1-й армии, что позволило, в конечном счете, организовать нападение на авангард Мюрата.

Итак, анализ делопроизводственных документов и воспоминаний участников событий позволяет сделать вывод, что 16 октября Кутузов, как главнокомандующий, не проявил должной активности при подготовке войск к наступлению. Имея противоречивые сведения о положении неприятеля, он затормозил выполнение соответствующих распоряжений до 5 часов вечера. В этом случае предосторожность Кутузова, возможно, была оправдана. Однако опасения о концентрации противника в Воронове не подтвердились, и он возобновил подготовку к атаке, которая из-за потери времени не могла уже быть вовремя организована. Более того, все попытки исправить ситуацию и реализовать, хоть и с опозданием, план нападения на отряд Мюрата, были отклонены главнокомандующим, который лично распорядился об отмене наступления. Важно отметить, что Кутузов, несмотря на созданную им систему управления армией, поручил Ермолову привести войска в готовность и, тем самым, возложил на него вину за несвоевременное получение приказов корпусными командирами. Этим он сумел снять всякую ответственность с себя и дежурного генерала Коновницына, который фактически занимался управлением армии. С этой же целью Кутузов совершил поездку в Тарутино, которая должна была показать его лояльное отношение к идее нападения на неприятельский авангард. Следовательно, Кутузов, не разделявший намерений активизировать боевые действия, своей деятельностью мало способствовал организации нападения, что, в конечном счете, повлияло на перенос наступления, отменить которое совсем без ущерба репутации у него не было возможности.

Несмотря на то, что уже вечером 16 октября были отданы соответствующие распоряжения о подготовке наступления, Кутузов на следующий день еще решал вопрос о целесообразности наступления. По словам Беннигсена, 17 октября он снова сделал представление Кутузову о возобновлении боевых действий, после которого главнокомандующий согласился на наступление [267] .

Колебания Кутузова в проведении атаки 18 октября могли быть связаны с поступившими 17 числа от командира партизанского отряда А.Н. Сеславина при рапорте от 16 октября данными о переходе неприятельского отряда (4 кавалерийских полка, 2 батальона пехоты, 8 орудий и обоз около 350 «повозок с оружием и разными тряпками») под командованием дивизионного генерала графа Ф.А. Орнано из Вязем на Боровскую дорогу [268] . В своем рапорте Коновницыну Сеславин писал, что противник, по его сведениям, двигался в Саксонию на формирование через Фоминское, Верею и Смоленск, а также сообщал об удачной атаке его обоза. «Орнани, — отмечал Сеславин, — в Фоминском получил повеление отправить к армии свою артиллерию и кавалерию» [269] . Однако до появления этого документа в Главной квартире уже знали о движении противника к Фоминско-му из рапорта Дорохова от 17 октября. В нем Дорохов уведомил о получении повеления главнокомандующего об отмене атаки на Мюрата и возвращении на Новую калужскую дорогу, «для перехвачения отряда неприятельского, о котором перед самим моим выступлением получил известие от капитана Сеславина, коего записку препровождаю к вашей светлости в оригинале». В этой записке Сеславин сообщил об атаке отряда Орнано и просил Дорохова уведомить его, «ежели угодно будет вашему превосходительству идти вслед за ним, дабы его атаковать» [270] .

После получения в Главной квартире этих данных, в Фоминское для выяснения обстановки была послана сильная партия от казачьих полков Ягодина 2-го и Кутейникова 6-го. Но, как писал Милорадович 17 октября Коновницыну, эта партия «неприятеля в с. Фоминском уже не нашла, но узнала от жителей, что неприятель там был и имел некоторую перепалку с нашей партиею, после которой возвратился назад» [271] .

Следовательно, полученные Кутузовым новые сведения свидетельствовали о предпринятом неприятелем перемещении небольшого числа войск. Это движение не могло угрожать главным силам русской армии. Из рапортов Сеславина и Дорохова Кутузов не мог сделать, как считают советские историки [272] , однозначного заключения о том, что Наполеон выдвинул на Новую калужскую дорогу авангард и готовится оставить Москву. Более того, после получения от казаков сведений об оставлении противником Фоминского, вопрос о какой-либо угрозе со стороны Новой калужской дороги терял свою остроту. Поэтому серьезных препятствий для нанесения удара по отряду Мюрата у главнокомандующего не было, и подготовка атаки противника возобновилась.

Дорохову был отправлен приказ, зафиксированный 17 октября в Журнале исходящих бумаг под № 158 (других распоряжений в этот день по Журналу не проходило) [273] . В нем говорилось, что «предполагавшаяся сего дня атака в 5 часов утра отменена была по встретившимся обстоятельствам. Ныне его светлость приказал возобновить оную. Итак, завтра в 6 часов мы атакуем». При этом Дорохову было предложено ударить в тыл неприятеля и тем самым выполнить направленное ему накануне предписание под № 154. Вместе с тем, учитывая представленные Сеславиным сведения, решение о нападении на Вороново было оставлено за Дороховым. По этому поводу в приказе отмечалось, что «ежели же сему предстоит совершенная невозможность, то действуйте по вашему благорассмотрению» [274] .

Важным элементом в обосновании положения о предвидении Кутузовым направления движения войск Наполеона выступает допрос рядового 9-го гусарского полка Твитанса, который, по общепринятому мнению, был прислан в Главную квартиру Сеславиным.

В заключении рапорта Коновницину от 16 октября Сеславин писал следующее: «Посылаю к вашему превосходительству одного пленного, которого жизнь я спас единственно для того, чтобы он мог уверить вас в истине моих строк», то есть — подтвердить описание атаки на обоз отряда Орнано. Рапорт Сеславина поступил в Главную квартиру 17 октября и был подшит к входящим бумагам. Вслед за ним был помещен допрос Твитанса [275] . В нем сообщалось, что «третьего дня все бывшие в Москве и в Воронове неприятельские силы подошли к нам. Сам император с гвардией находится при армии, они предполагают нашу армию гораздо сильнее своей». Боеприпасы получены четыре дня назад. Войска ждут подкреплений, но продовольствовать их нечем. Большой парк артиллерии еще не прибыл. Ходят слухи о продолжении переговоров. В конце текста допроса имеется помета: «Доставлено от полковника Толя». То, что показания пленного оказались рядом с рапортом Сеславина, возможно, явилось главной причиной их логического объединения, однако для этого нет веских оснований.

В показаниях Твитанса ничего не сказано о движении частей Орнано и действиях партизан. Этот факт позволяет предположить, что Твитанс и пленный, присланный Сеславиным для подтверждения его слов — это разные лица. На это указывает пометка о доставлении текста допроса Толем. Последний мог либо сам допрашивать пленного (что не входило в его обязанности), либо использовать этот документ для представления Кутузову. Сам текст допроса мог быть составлен раньше, а 17 октября подшит к входящим бумагам. Так, например, показания пленного Фридриха Гинца, снятые 11 октября, были помещены среди документов от 13 октября [276] . В пользу того, что Твитанс не мог быть взят в плен Сеславиным, говорит и тот факт, что в отряде Орнано находились 3-й и 6-й баварские легкоконные и 9-й и 19-й французские конно-егерские полки. 9-й же гусарский полк, рядовым которого был Твитанс, состоял во 2-й легкой кавалерийской дивизии 2-го кавалерийского корпуса, расположенного в лагере при Винькове (впереди деревни Тетеринки). Следовательно, показания Твитанса относятся к положению отряда Мюрата и показывают либо полную неосведомленность пленного о состоянии дел, либо являются целенаправленной дезинформацией.

В ряде воспоминаний, написанных русскими офицерами и генералами, встречается упоминание, что в отряде противника были информированы о назначенном на 17 октября нападении. «Известным, — указывал Щербинин, — сделалось по окончании войны, что Мюрат предостережен был шпионами и ожидал нападение, готовившееся на 4 (16) (т. е. 5 (17) — В.Б.) число» [277] .

Рядовой егерских полков, 1809 г. из книги «Историческое описание одежды и вооружения…».

Левенштерн свидетельствует, что «неприятель, проведавший о наших планах, простоял под ружьем весь день и всю ночь с 4 (16) на 5 (17) октября» [278] . Об этом же Ермолов писал: «За день пред сим неприятель имел сведение о намерении нашем сделать нападение; войска были в готовности и строгая повсюду осторожность в продолжение всей ночи, но ожидание было напрасно» [279] . Однако эти сведения не подтверждают иностранные мемуаристы. Кроме того, подготовка нападения велась под таким покровом тайны, что информированность о ней противника кажется маловероятной. Возможно, слух о готовности противника к нападению был пущен в Главной квартире с целью показать, что срыв назначенной на 17 октября атаки не только не привел к отрицательным последствиям, но еще и был выгоден русским войскам, которых ожидал неприятель. С другой стороны, когда 17 октября шла подготовка к предстоящему нападению, в Главной квартире выражали опасение, что противник может проведать о планах и принять ответные меры. Так, Маевский писал: «День еще прошел в приготовлении, — и все, по ошибочному предрассудку, думали, что не только люди, но и кусты изменяют тайнам нашим» [280] .

Вместе с тем, в стоявшем против русской армии неприятельском отряде в эти дни не принимались какие-либо особые меры предосторожности, хотя на случай внезапного ночного нападения в лагере существовал специально заведенный порядок службы. Так, например, во 2-м кавалерийском корпусе войска поднимались за два часа до рассвета и оставались в боевой готовности пока не взойдет солнце. В это время во все стороны посылались разъезды и если вокруг все оставалось спокойным, то солдаты спешивались и приступали к уходу за лошадьми [281] . Подобная система, когда окружавшая лагерь цепь аванпостов имела за собой готовые вступить в бой войска, была, вероятно, характерна для всех частей, стоявших в первой линии неприятельского отряда. Согласно заведенному порядку, ближе к полудню лагерь покидали крупные партии фуражиров. Неслучайно, Роос писал, что «если бы русские вместо рассвета явились часов в 10 или 12, когда основное ядро наших войск отправлялось вооруженное и с пушками на фуражировку, то они могли бы захватить наш лагерь, не прибегая к оружию» [282] . Существовавший в отряде Мюрата порядок службы, возможно, не был известен русскому командованию, поэтому атаку планировали предпринять на рассвете, ожидая застигнуть противника врасплох.