Чтение онлайн

— Значит, никого, — в раздумье проговорил Игнат и, чтобы не встретиться взглядом с Тарасом, опустил голову. — Это ты верно сказал, трудней нет, когда сам по себе. Жалко бабу. — И вспомнил летнюю ночь, сарай и счастливый, тихий смех Ириньи. И вспомнил еще, как на следующий день задумчиво смотрела она куда-то вдаль за Мсту, словно ждала из будущего своего счастья. Не сбылось! Видно, так уж ей суждено. Вот она, жизнь деревенская. В людской бедности, в бабьей горести.

Сколько лет прошло с тех пор, как Игнат оставил деревню. Казалось, уже ничто не сможет пробудить в нем чувства человека земли, задеть ее болью, ее нуждой. Все как будто было похоронено под пережитым страхом беглеца, под горькими раздумьями об обиде, наконец самим новым его существом рабочего человека, привыкшего к пыли помольных цехов и жаркому дыханию гофманских печей. Даже поездка в Пухляки во время войны не вызвала у него такого чувства, как этот приезд Тараса Потанина. Грош да грамм! Он мысленно повторял эти два слова, и у него было такое чувство, словно он сам обнищал. Грош да грамм. Как же там люди живут? Ему уже чудилось, как бедность одного колхоза разливается по всей Мсте, надвигается на Глинск. Он был рабочий, но жизнь деревни была для него мерилом жизни всей страны.

После работы Игнат зашел в пивную. Выпил стакан водки. Но что ему стакан, когда о тех, кто хмелеет от литра водки, говорил с пренебрежением: слабоватый нынче народ! На этот раз он сам охмелел. Выйдя из пивной, он услышал: «Ну чего стоишь, как колхозник, посеред дороги». Это было сказано не ему. Но из всего того, что говорили вокруг, он запомнил лишь одну фразу. А потом почти то же самое он услышал, когда садился в автобус: «Эй, деревня, куда лезешь?» Игнат резко повернулся. Кто это сказал? Ему даже почудилось, что и там, у пивной, и здесь, на остановке, был один и тот же человек. И вдруг уже в самом автобусе он услыхал: «Соображать надо, тут тебе не колхоз...» Это уже сказал вон тот, в мягкой шляпе, что стоит к нему спиной у выхода. Игнат рванулся вперед, пробиваясь сквозь людскую толщу. Он этому городскому покажет, как соображать надо. Он его научит, кто кому посеред дороги встал и куда лезет колхозная деревня. В эту минуту он забыл, что когда-то сам с пренебрежением говорил о колхозах. Он этому в шляпе скажет: «Ты чей хлеб ешь, сука? Тебе кто дал право не уважать людей, которые хлеб сеют?» Он был так возмущен, что не заметил, как на первой же остановке человек в шляпе вышел из автобуса. Он увидел его уже на тротуаре, когда дверь автобуса автоматически закрылась. «Стой, кондуктор!» Но автобус тронулся. И тут Игнат увидел, что человек в шляпе — Чухарев. От обиды, злобы и возмущения Игнат выругался.

— Вот сволочь. Сам ведь из деревни!

Чухарев его тоже увидел, узнал, весело помахал рукой. И так они приветствовали друг друга, один ругаясь, другой весело улыбаясь, пока автобус не свернул за угол и они не потеряли друг друга из виду. А кондукторша сказала Игнату:

— Гражданин, если будете выражаться, я вас милиционеру сдам. — И добавила: — Не успел из деревни в город приехать и уже наклюкался.

Игнат, совершенно отрезвевший, поспешил покинуть автобус.

Бывают такие дни в жизни человека — дни самых неожиданных событий. Вечером, когда Игнат рассказывал Лизавете о своей встрече с Тарасом, а потом с Чухаревым, хлопнула калитка, и во двор вошел с чемоданом в руках невысокий, худощавый, совершенно седой человек. Поднявшись на крыльцо, незнакомец нерешительно остановился в дверях.

— Здравствуйте, Игнат Федорович.

Игнат удивленно оглядел гостя, хотел спросить, кто такой, зачем пожаловал, но не успел, потому что какая-то сила подняла его из-за стола и бросила навстречу пришельцу. Могучими своими руками он обнял седого человека, расцеловал его и повернул к Лизавете.

— Узнаешь, Лиза? — И, не ожидая ответа, сказал: — Эх, Матвей! Эка, брат, тебя побелило.

— Война, Игнат Федорович.

— Прямо с поезда?

— Хотел в гостинице остановиться, да мест нет.

— И хорошо, что нет.

На шум из боковой комнатушки вышли Татьяна и Уля.

— Узнаешь? — Игнат обнял за плечи внучку и ее подругу и подвел их к Осипову. — А ну, угадай, кто из них Танюшка?

Матвей уверенно показал на Татьяну.

— По глазам видно... Тарханова! Здравствуй, Танечка... А ты меня помнишь?

— Нет...

Игнат снова внимательно посмотрел на гостя и сказал, словно не веря, что перед ним именно тот самый Матвей, с которым так крепко связаны были первые годы его жизни в Глинске:

— А давно ли такой был? Сколько времени прошло, а как вчера.

После чая Игнат и Матвей вышли на крыльцо. Внизу на ступеньках примостились Татьяна и Уля. Игнат положил руку на колено Матвея, поглядел на его белую голову.

— Рассказывай.

— Как-нибудь после.

— А ты давай, как отцу. — И тут же каким-то чутьем все понял, без слов, по его глазам. — Немцы?

— Дочку и жену сожгли живыми. Я партизанил, так нашелся предатель.

И прежде чем Игнат успел спросить, кто был этот предатель, Ульяна Ефремова, та самая Уля, которую все считали девушкой с сильной волей, разрыдалась.

— Улька, что с тобой? — испугалась Татьяна.

Уля вскочила с крыльца и бросилась к калитке.

Татьяна догнала ее на улице.

— Я тебя провожу.

— Не надо.

— Посидим на скамейке.

Уля присела и тихо, все еще не в силах унять слезы, сказала:

— Боже мой, сколько зла у людей.

— Фашисты разве люди?

— А те, которые предали? Как это страшно.

— Ты устала, Улька, из-за этих экзаменов. Ну, успокойся, не надо думать об этом.

— Нельзя не думать. Понимаешь, я не могу. Мне вдруг почудилось, что этим предателем мог быть мой отец.

— Какие ты глупости болтаешь.

— Тебе трудно понять меня. У тебя совсем другая семья.

— Знаю, знаю, слыхала. Отец, как ты установила, арендовал мельницу.

— Не в том дело. Все, что вокруг, ему чужое. И я чужая.

— У тебя есть брат.

— Думаешь, Федор лучше? Для отца все чужое, а для Федора все свое. Только в смысле — для себя.

— Ах, я совсем забыла, что брат у тебя трофейщик, — воскликнула Татьяна. — Привез из Германии иголки и хочет превратить их в корову? Это даже интересно. Помнишь сказку про дурака, который променял корову на иголку? А Федор умный. И хочет, чтобы иголка дала ему корову. Да плюнь ты на все это. Ну чего нам с тобой недостает? Сдадим экзамены, получим аттестаты — и прощай, Глинск! У меня даже сердце замирает. Ленинград, студенческая жизнь. Весь мир наш.

— Не много ли? Что ты будешь делать с целым миром?

— Но и ты хотела на педагогический.

— Раздумала. Я решила на керамический...

— Институт?

— Комбинат. Формовщицей. Завтра подам заявление, а после выпуска сразу начну работать.

— Я тебя не понимаю, — рассердилась Татьяна. — Это каприз.

— Я не хочу зависеть ни от отца, ни от Федора.

— Какая чепуха!

— Я не хочу, чтобы Федор имел право сказать: «Если бы не я, то не видать тебе твоего института». — И с пренебрежением добавила: — А вот и он сам, можешь полюбоваться.

По другой стороне улицы шел Федор в полувоенной форме: в сапогах, синих брюках-галифе и в пиджаке. Рядом с Федором шла в широкой гофрированной юбке и белой блузке без рукавов Вера Князева. Когда-то, до седьмого класса, она училась вместе с Татьяной и Улей, потом стала парикмахером, а из парикмахерской перекочевала на комбинат.

Татьяна была еще сердита на Улю.

— Ты хочешь быть такой же недоучкой, как Верка?

— А что значит — недоучка? Разве Князева не доучилась? Семь классов — это все, что она могла одолеть.

— Но ты не Князева. Или ты считаешь десятилетку своим потолком?

— Оставь меня в покое, Танька. Неужели ты не видишь, что мне и без тебя тошно.

— Странно все-таки, — проговорила Татьяна, уже не пытаясь больше переубедить Улю. — Странно: сколько лет мы дружили, а такие разные. Ты, может быть, добрее меня. Во всяком случае, добрее ко мне, чем я к тебе. И все-таки при всей твоей доброте есть в тебе какая-то злость. Я даже не могу понять...

— И не поймешь. Для этого надо быть на моем месте.