Чтение онлайн

— Да...

— И теперь тебе легче, бабушка?

— Да...

— Если бы ты знала, как я счастлива сегодня. Ты выздоравливаешь. Мне обещали вечернюю работу. Бабушка, ну скажи, как меня зовут? Помнишь, не забыла?

— Нет...

— Ну скажи тогда. Ну скажи — Таня!

И в ночной тишине слабый голос повторил:

— Таня! Танюшка...

Глинский театр расположен в центре города. Это огромное здание с колоннами, куполом и широкой лестницей, удивительно похожей на паперть и этим выдающей его давнее прошлое. Действительно, то, что сейчас называется глинским театром, некогда было собором. Превращение собора в театр произошло в двадцатых годах, когда председателем местного горсовета был избран механик керамического завода Одинцов.

Однажды во время богослужения он вошел в собор, выстоял всю обедню, а после, когда прихожане разошлись, сказал ничего не понимающему попу:

— Велик храм господень.

— Не измерить его даже мысленно, потому как есть он земля и небо со всеми звездами.

— А сколько на сколько в храме господнем, препоручено вам, батюшка?

— Шестьдесят на сорок.

— Прекрасная пропорция.

— Не считая алтаря, коему еще десять аршин. А почему вас так интересуют размеры храма господня?

— Как ни велик он, а в черте города.

Появление в соборе председателя горсовета, конечно, взволновало глинское духовенство, но скоро оно успокоилось, прочитав в местной газете, что на заседании горсовета совместно с культурным активом города постановлено ходатайствовать об отпуске денег на строительство театра. Это решение было обсуждено также на общих собраниях рабочих керамических заводов и одобрено всеми трудящимися города. Одинцов был в восторге.

— Прекрасно, — говорил он, — все идет как надо, и скоро мы будем иметь шестьдесят на сорок, не считая сцены.

— При чем тут шестьдесят на сорок? — удивленно спрашивали его. — И при чем тут театр?

— А вот пройдет месяц-другой, увидите.

Действительно, через какой-нибудь месяц пришло решение: отказать Глинску в средствах на строительство театра. Вот тебе и шестьдесят на сорок! Даже в поговорку вошло: шестьдесят на сорок! Это означало — отказ, неудача. Только председатель горсовета был весел. На первом же собрании керамиков Одинцов сказал:

— В деньгах нам отказали, но должны ли мы отказаться от театра?

— Нет, — неслось ему в ответ.

— Значит, будем бороться?

— Обязательно, — снова дружно слышалось в ответ.

— Тогда, товарищи, предлагаю такой выход: сделать театр из собора. Для этого нам денег своих хватит.

Решили: закрыть собор и открыть театр. Причем особенно заманчиво звучало обещание Одинцова, что глинский театр будет вроде Александринки. Когда работы были закончены, все убедились, что Одинцов слов на ветер не бросает. Золоченые украшения иконостасов перекочевали на стены зала, ложи, рампу и потолок. В огромной люстре, сделанной из лампадок, зажглись яркие электрические лампочки. Сверкавший золотом глинский театр действительно напоминал столичный. С той поры жители Глинска стали звать его «наша Александринка» и в канун войны пригласили руководить театром заслуженного артиста Дроботова.

Вот в этот театр и шла Татьяна. Какую работу предложит ей Дроботов? Она терялась в догадках. Кем она может быть в театре? Биллетершей, кассиром, продавщицей в книжном киоске? Отгонять от входных дверей безбилетных мальчишек она не будет. И нет смысла к ее домашнему заточению прибавлять одиночную камеру кассира. А что касается киоска, то с детства она недолюбливает всякую торговлю. Нет, Дроботов предложит ей что-нибудь другое. Но что? Стать актрисой? Смешно! Портнихой в костюмерной? Невозможно. Она не умеет ни кроить, ни шить. А что, если суфлером? И вспомнила: да теперь суфлеров нет! Остается дежурный пожарный... Татьяна Тарханова — дежурный пожарный, да еще в медной каске!

Дроботов встретил ее в фойе и провел в свой кабинет. В кабинете у окна стояла девушка с высокой прической и бархатной наколкой, похожей на маленькую шляпку.

— Может быть, я не вовремя пришла?

— Наоборот. Присаживайтесь и внимайте. — Дроботов усадил Татьяну на диван и, повернувшись к стоящей у окна девушке, спросил: — Так вы хотите поступить в театр? Простите, сколько лет вы были в самодеятельности?

— Три года...

— Это очень мало и очень много. Мало, чтобы стать актрисой, и предостаточно, чтобы какой-нибудь невежественный руководитель испортил ваш вкус. Ну что же, посмотрим. Что вы приготовили?

— Поэму Маяковского «Ленин».

— Может быть, вы знаете басню Крылова «Стрекоза и Муравей»?

— Знаю.

— Ну вот, будем читать «Стрекозу». А поэму Маяковского не надо. Тем более о Ленине. Я знаю только двух актеров, которые могут прочесть ее. Так что начнем со «Стрекозы».

Дроботов слушал ее, опустив глаза. Его немолодое лицо было спокойно, казалось даже безразличным, словно хотело сказать: сколько раз мне приходилось выслушивать вот эту басню, и она надоела мне, как те, кто читает ее, мечтая о великой артистической будущности. Короткая крыловская басня казалась ему длинной, и когда наконец прозвучала последняя фраза: «Так поди же, попляши», он вздохнул, потом посмотрел на потолок и сказал, по-прежнему не глядя на экзаменующуюся актрису:

— А теперь давайте сыграем что-нибудь.

— Я подготовила Катерину.

— А зачем же Катерину? — Дроботов поморщился. — Оставьте Островского в покое. Вот ступайте к дверям и без слов сыграйте такую сцену: вы возвращаетесь в родной город, идете по улице и вдруг видите своего любимого с другой девушкой. Прошу. Только подумайте сначала. И главное, отрешитесь: вы — это не вы.

— Я не сыграю, — смутилась девушка.

— А хотели Катерину, — усмехнулся Дроботов. — И Катерину не сыграли бы. Но там есть слова, вы бы их произносили, и вам казалось бы, что вы играете. Ну хорошо. Если этот этюд вам не под силу, предложите сами. Можете?

— Да! — неожиданно уверенно и смело ответила она.

— Тема?

— Девушка приходит к известному артисту и держит экзамен в театр.

Дроботов громко рассмеялся.

— Недурно придумано. Да вы, я смотрю, молодец.

— Можно начать?

— Позвольте, а кого вы будете играть? Конечно, девушку?

— Нет, артиста.

— Меня? — Дроботов уже не смеялся, а хохотал. — А ну, посмотрим!

Девушка села за стол в дроботовское кресло и, широко улыбнувшись кому-то невидимому, входящему в комнату, начала сцену.

Ее лицо то улыбалось, то становилось подчеркнуто серьезным. Ее глаза то снисходительно кого-то оглядывали, то прятались под тяжелыми веками. Ослабив все свои мышцы, она стала вся грузноватой, ну точь-в-точь артист Дроботов в расцвете своих сил и славы. Она повторила все, что наблюдала сама. И Дроботов видел самого себя таким, каким его воспринимали другие: барственно снисходительным, но не замечающим, что каменная неподвижность его лица способна убить и чувство и надежду. А девушка с каким-то внутренним озорством продолжала вести сцену: «Представить Катерину?» Она поморщилась: «Нет! Пройдите к двери и изобразите девушку, неожиданно встретившую своего любимого с другой. Нет? Тогда играйте сами по выбору. Хотите изобразить меня?» И громко рассмеялась. Рассмеялась так, как Дроботов. Басисто, всей грудью, напрягая диафрагму.