Чтение онлайн

— Матвей романтик дела, но не любит романтиков на словах. Он как-то сказал мне и Уле: «Беспочвенная романтика ведет к разочарованию, унынию и тунеядству». И я согласна. Ну что бы было со мной, если бы я захотела стать актрисой? А теперь я библиотекарь. Я на своем месте.

— А как ваша мечта?

— О, пока очень близкая, но зато выполнимая.

— А именно?

— Мне надо перетащить с места на место три тысячи книг. И если вы не против помочь мне, то приходите завтра вечером в библиотеку. Придете?

— Конечно! И с превеликой радостью.

Татьяна рассмеялась.

— Вот видите, что значит реальная романтика. У нас с вами, оказывается, одно желание: привести в порядок библиотеку.

Книги валялись в углу комнаты, на столах, были разбросаны по стеллажам. Каждую книжку Татьяна аккуратно вытирала, заносила в карточку и ставила на место. Из книжного хаоса постепенно возникала библиотека, и у Татьяны появилось ощущение необходимости своей работы. Ведь без нее все эти книги так и лежали бы, никому не доступные и бесполезные. Еще недавно пыльная захламленная комната, где кроме книг лежали какие-то банки из-под краски, куски обоев и пакеты с остатками мела и цемента, была вымыта, приведена в порядок и выглядела настоящей библиотекой-читальней с настольными лампами и мягкой мебелью, которую удалось раздобыть в театральном реквизите.

Татьяна работала по вечерам. Сергей приходил часто. Он помогал ей заполнять карточки и составлять инвентарную опись, но преимущественно сидел в мягком кресле, читал театральные мемуары и, отрываясь от книжки, то болтал о каких-нибудь пустяках, то весьма серьезно говорил о значении агрохимии для почвоведческой и микробиологической наук. Он верил в себя, в свою будущую кандидатскую работу и в свое счастье. Ему действительно очень везло в жизни, и, что бы он ни задумывал, все исполнялось как-то само собой, без больших усилий и волнений. Он воспринимал свои удачи как должное, как будто они были ему положены. Он рассказал Татьяне, что его дед был в гражданскую войну партизаном, отец одним из первых вступил в колхоз. Анкета Сергея Хапрова была чистой, как прозрачное стекло. Он гордился этой анкетой, и она придавала ему уверенности в жизни. Ну, и, конечно, личные способности. Ему все давалось легко. Из школы — в институт, из института — в агрохимлабораторию Глинска, после агрохимлаборатории, он не сомневался, — снова институт, но уже не студенческая скамья, а кафедра. Все было настолько просто и ясно, что когда кто-нибудь из товарищей ему завидовал, он удивлялся этой зависти. Просто на свете существуют разные люди. Даже внешность Хапрова — он был высокий и сильный — как бы оберегала его от неприятностей. Таких не задевают, таким приятно смотреть в глаза. Недаром сам Сергей считал себя парнем и общительным, и веселым, и хорошим.

Но в эту теплую августовскую ночь, провожая Татьяну, он был неразговорчив, грустен, ни разу не пошутил.

— Сережа, у вас неприятности?

— Какие могут быть у меня неприятности? Институт включил в комплексную бригаду для изучения влияния удобрений на развитие микроорганизмов в почвах северных районов... Это ведь моя тема.

— И все же...

— Но ведь для этого надо ехать в Архангельск. И ехать на три месяца. Вы понимаете, на три месяца.

— Не понимаю.

— Девяносто дней.

— А в году триста шестьдесят пять, — рассмеялась Татьяна.

— Нет, вы не хотите меня понять. Ехать надо завтра утром... Завтра, вы понимаете?

— На вашем месте я поехала бы с удовольствием.

— Все ясно, — грустно развел руками Сергей. — Все абсолютно.

— Новые места, интересная работа...

— Ну, конечно...

— И вы будете писать мне.

— А вы будете ждать моих писем? — оживился Сергей.

— Да.

Этот предотъездный вечер мог бы закончиться как-то иначе. Но когда они подошли к Раздолью, из-за угла им навстречу вышел Игнат.

— Ночи-то темные, — сказал он. — Хотел встретить тебя.

— Меня Сережа провожает.

Игнат усмехнулся.

— Это, конечно, надежнее. Тогда уж я пойду.

— Постой, деда, — она протянула руку Сергею. — Вам надо собраться в дорогу. До свидания, Сережа. Не забудьте, я жду ваших писем.

Простившись, Хапров постоял, подумал: да так ли везет ему в жизни, как это кажется другим?

Игнат и Татьяна шли ночной, слабо освещенной улицей Раздолья. Татьяна рассказывала о библиотеке, о предстоящем возвращении театра. Игнат перебил ее.

— Приглянулся Сергей?

— Он хороший, деда.

— Я в твои дела, Танюшка, не вмешиваюсь, но все-таки, раз хорош, нечего от нас прятать. Пусть приходит.

— Он завтра уезжает на три месяца. Ты же слышал, мы прощались.

— Вон оно что... А я думал, вы до завтра. А вы на три месяца. Тогда, как говорится, все ясно. — И подумал: не Сергей, так другой объявится. Растил, берег, да все равно не убережешь. Но то, что это неотвратимое должно случиться не сегодня и не завтра, успокоило Игната, и он поспешил обрадовать Татьяну.

— А Лиза-то наша вечером сама вокруг стола прошла.

— Увидишь, деда, она на будущий год и огород поливать будет.

— Ты-то как, учиться поедешь или работать останешься?

— Не знаю... Как подготовлюсь...

— Может быть, лучше за книги сесть?

— Не говори так, деда. Я буду работать. Я иначе не могу.

Но теперь вечера, которые она по-прежнему проводила в театральной библиотеке, потеряли свою волнующую прелесть. Оттого, что Сергей не сидит в глубоком мягком кресле, не поддерживает стремянку, когда нужно поставить книгу на верхнюю полку, не провожает ее в Раздолье, стало грустно. Театр вернулся с гастролей. Она видела перед собой много людей, и всегда находился услужливый человек, который готов поддержать стремянку и даже проводить до дому, а ощущение грусти не исчезло. Ей не хватало именно Сергея. В этом она убедилась, когда получила его первое письмо. Оно как бы вернуло его. Он снова был с нею: в библиотеке, по дороге в Раздолье, даже дома.

— Ты влюблена, — сказала ей Уля, когда Татьяна радостная, сияющая пришла к ней домой и протянула письмо Сергея.

— Глупости! Просто интересное письмо.

Дроботов как-то, зайдя к ней в библиотеку, сказал, что он беспокоится за племянника: уехал, и ни слуху ни духу. Татьяна не сразу призналась, что он пишет ей. Лишь через несколько дней она спросила:

— Иннокентий Константинович, от Сергея еще нет ничего?

— Паршивец, как всегда легкомыслен.

— Вы не беспокойтесь. У него все хорошо. Он мне написал.

— Понятно, — Дроботов рассмеялся. — Писать одновременно двум людям в один город он не в силах. Поэтому и вы пишите ему за меня. Ему легче, да и мне тоже! Что касается вас, то примите это как дополнительную нагрузку к своей работе.

Теперь, когда Лизавета уже самостоятельно передвигалась по комнате, Татьяна могла свободно отлучаться из дому не только вечером, но и днем, и как-то само собой произошло, что она взяла на себя обязанности дроботовского секретаря, театрального счетовода и ко всему этому еще комсорга. И она так свыклась со своим положением, что вскоре ее работа в театре стала казаться ей самой интересной и нужной. Ни одно важное событие в жизни театра не проходило мимо нее. Она первая после Дроботова узнавала театральные новости и не без основания считала себя одной из ближайших его помощниц, хотя бы потому, что с ней он часто делился своими раздумьями и даже посвящал ее в такие тайны, как распределение ролей в предстоящих новых постановках. И если все, что он поручал ей делать, считать работой, то ни одна актриса, даже он сам, не были так загружены в театре, как Татьяна.

Однажды в библиотеку вошла одноклассница Татьяны — Верка Князева. Она была в короткой жакетке, в платке, наполовину прикрывающем лицо, и Татьяна с трудом ее узнала.

С детских лет, как Князева себя помнила, в их семье не было более ненавистного человека, чем Игнат Тарханов. Из-за него, по словам отца, им не стало житья в Пухляках, а потом, уже в городе, отца даже вызвали в прокуратуру — зачем, он не сказал, но она видела, как все в доме перепугались. Каково же было удивление Верки, когда в школе она обнаружила, что сзади нее сидит внучка этого ненавистного человека — Танька Тарханова. Вскоре, после крупного разговора, они вцепились друг другу в косы. Из этой драки Князева вышла побежденной. Ненависть ее стала сильнее. Однако Князева проучилась недолго. Еще через некоторое время вышла замуж, потом разошлась. При столь разнообразной и рано начатой жизни она, конечно, забыла о существовании Татьяны Тархановой. Но до той поры, пока однажды не увидела ее на улице с Дроботовым. Как она ей завидовала! Высоко взлетела. Везет же людям! А что ей дала жизнь? Мужа-торгаша, который ушел от нее, да заводских парней, с которыми она гуляет. А с кем ей гулять, когда она сама прессовщица! О, она хорошо знает этих парней. Еще с той поры, когда работала в парикмахерской. От них пахло глиной и ржавым железом, а ей представлялись в мечтах мужчины чистые и благородные, которые в парикмахерской обязательно требуют горячего компресса и массажа, напомаживают голову и уж во всяком случае не отказываются от одеколона, как эти чикирвасы — так называют их все парикмахеры.