Чтение онлайн

Какое-то время дама-хиппи ест молча, по всей вероятности, она порядком проголодалась. Когда еды заметно поубавилось, она ни с того ни с сего спрашивает:

– Вам нравятся импрессионисты, Пьер?

– Признаться по правде, я их часто путаю, все эти школы: импрессионистов, экспрессионистов...

– Как вы можете путать импрессионизм с экспрессионизмом?
– с укором смотрит она на меня.

– Очень просто. Без всякого затруднения.

– Но ведь различие заключено в самих словах!

– О, слова!.. Слова - этикетка, фасад... Розмари бросает на меня беглый взгляд, затем снова сосредоточивает внимание на своей тарелке,

– В сущности, вы правы, - замечает она после двух-трех движений вилкой. И в этом случае, как часто бывает, название не выражает явления. И все же вы не станете утверждать, что ничего не слышали о таких художниках, как Моне, Сислей, Ренуар...

– Последнее имя мне действительно что-то напоминает, - признаюсь я.
– О каких-то голых женщинах. Рыжих до невозможности и ужасно толстых.

– Понимаю, - кивает Розмари.
– Вы не относитесь к категории современных мужчин, для которых характерна широта культурных интересов. Вы принадлежите к другому типу - узких специалистов. А какая именно у вас специальность?

– Совершенно прозаическая: я пытаюсь делать деньги.

– Все пытаются, притом разными способами.

– Мой способ - торговля. Точнее, экспортно-импортные операции. Еще точнее - продукты питания. Вероятно, в соответствии с вашей классификацией типу мужчин, к которому вы причисляете меня, отведено место где-то в самом низу. Имеется в виду тип мужчин-эгоистов.

Она отодвигает тарелку, снова окидывает меня испытующим взглядом и говорит:

– "Тип мужчин-эгоистов"? Напрасно вы его так именуете, иного типа просто не бывает.

– Как так не бывает? А филантропы, правдоискатели, наконец, ваши импрессионисты?

– Не бывает, не бывает, - качает она головой, словно упрямый ребенок.
– И вы это отлично знаете.

Потом она озирается и задерживает взгляд на пачке "Кента". Я подаю ей сигареты и подношу зажигалку.

– Сама сущность жизни, - продолжает она, - состоит в присвоении и усвоении, в присвоении и переработке присвоенного: цветок с помощью своих корней грабит и опустошает почву, животное опустошает растительный мир и умерщвляет других животных, ну а человек... человек, еще будучи зародышем, высасывает жизненные соки материнского организма, чтобы потом сосать материнскую грудь, чтобы в дальнейшем присваивать все, что в его силах и возможностях. И если, к примеру, мы с вами еще живы и окружающие пока не растерзали нас на куски, то лишь потому, что силы и возможности, подавляющего большинства людей довольно жалки...

– Если я вас правильно понял, вы считаете, что все крадут?

– А вы только сейчас узнаете об этом? Все, к чему вы ни протянете руку, уже кому-то принадлежит. Следовательно, раз вы берете, вы кого-то грабите. Конечно, общество, то есть сильные, присвоившие право действовать от имени общества, создали сложную систему правил, чтобы предотвратить грабеж и обеспечить себе привилегию грабить других. Законы и мораль лишь регламентируют грабеж, но не отменяют его.

– Скверным вещам учат вас в школе, - роняю я меланхолически.

– Этим вещам учит не школа, а жизнь, - уточняет Розмари, устремляя на меня не только вызывающий взгляд, но и густую струю дыма.

– Какая жизнь? Бедных бездомных студентов?

– Благодаря вам я уже не бездомна. И, пусть это покажется нескромностью, должна добавить, что и на бедность не смею жаловаться. Мой отец накопил немало денег именно по вашему методу - торговлей.

– Чем он торговал?

– Не продовольствием, а часами. Но это деталь.

– Которая не мешает вам видеть в нем вора.

– Не понимаю, почему я должна щадить его, если не щажу остальных? Все воры...

– И вы в том числе?

– Естественно. Раз я живу на его ворованные деньги.

– Логично!
– киваю я и смотрю на часы.
– Вроде бы пора ложиться спать.

– В самом деле. Я что-то не в меру разболталась.

– Наверное, вы держите под подушкой красную книжечку Мао...

– Допустим. Ну и что?
– снова бросает она на меня вызывающий взгляд.

– Ничего, конечно. Дело вкуса. Но раз уж мы заговорили о вкусах, то позвольте заметить: одежда хиппи вам никак не идет. Ваша фигура, Розмари, достойна лучшей участи.

Пожелав ей спокойной ночи, я удалаюсь на верхний этаж. И быть может, это чистая случайность, но больше мне никогда не приходилось видеть Розмари в драных джинсах и мешковатом свитере.

"Не пью, гостей не созываю - словом, все равно что я вовсе не существую..." Должен признать, что, поселившись у меня, Розмари соблюдает все пункты вышеприведенной декларации, кроме одного: она все-таки существует. И вполне отдает себе в этом отчет, да еще старается, чтобы и я не упускал этого из виду. Вернувшись со своих лекций, она так грациозно покачивается на высоких каблуках, очертания ее бедер и бюста так соблазнительны, а глаза - просто грешно прятать такие глаза за стеклами очков - смотрят на меня с такой многообещающей игривостью, что... Как тут усомнишься в ее существовании?

– Скучаете?
– спрашивает она, бросив на диван сумочку и перчатки. И, прежде чем я решил, что сказать в ответ, добавляет: - В таком случае давайте поужинаем и поскучаем вместе.

В сущности, с моей квартиранткой особенно не соскучишься. Она постоянно меняет наряды, которые приволокла в трех объемистых чемоданах, и возвращается домой то светски элегантной, словно с дипломатического коктейля, то в спортивном платье с белым воротничком, напоминая балованную маменькину дочку, то в строгом темном костюме, будто персона из делового мира. Постоянно меняется не только ее внешность, но и ее манеры, настроение, характер суждений. Веселая или задумчивая, болтливая или молчаливая, романтически наивная или грубо практичная, сдержанная или агрессивная, притворная или искренняя, хотя заподозрить в ней искренность весьма затруднительно.

Как-то в разговоре я позволил себе заметить:

– Вы как хамелеон, за вами просто не уследишь.

– Надеюсь, вам известно, что такое хамелеон...

– Если не ошибаюсь, какое-то пресмыкающееся.

– Поражаюсь вашей грубости: сравнить меня с пресмыкающимся!

– Я имею в виду только вашу способность постоянно меняться.

– Тогда вы могли бы сравнить меня с каким-нибудь чарующе-переменчивым драгоценным камнем.

– С каким камнем? Я, как вам известно, камнями не торгую.

– Например, с александритом... Говорят, утро у этого камня зеленое, а вечер красный. Или с опалом, вобравшим в себя все цвета радуги. С лунным камнем или с солнечным.

– Уж больно сложно. Совсем как у импрессионистов. Не лучше ли ограничиться более простым решением: выберите себе какой-нибудь определенный характер и не меняйте его при всех обстоятельствах.

– А какой вы советовали бы мне выбрать?

– Настоящий.

– Настоящий?
– Она смотрит на меня задумчиво.
– А вы не боитесь ошибиться?