Чтение онлайн

Мне показалось, что это «интервью» придало ему чувство собственной важности — он был владетелем секретов, распорядителем жизней… Если бы не обстоятельства, в которых разворачивалась сцена, я бы посмеялась над этим самодовольным ничтожеством с половиной извилины в мозгу, да и той дефективной.

Но сейчас мне было вовсе не до смеха. И я, стараясь спрятать поглубже свое презрение, продолжала задавать ему вопросы, в надежде дождаться Джонатана.

— А ты других людей, до нас… Уже убивал?

— И-и, мать твою… Ну ты как скажешь! Я те чо, выпускник детского сада?

— Не жалко?

— А чо это мне должно быть жалко?

— Ну, например, тебе бы не хотелось, чтобы тебя убили? Другим тоже не хочется, понимаешь?

— Ой, щас заплачу.

— Ну, подумай, Дима, на секунду: я же ничего плохого никому не сделала. Я не знаю, чем я этим людям помешала. Но я не хочу умирать!

Разумеется, я вовсе не пыталась его разжалобить. Было бы смешно надеяться разжалобить наемного убийцу. Но было необходимо тянуть время — вот я и тянула его изо всех сил, пытаясь говорить что-то, наиболее подходящее в такой ситуации. Ну не последний же фильм с ним обсуждать!

— Согласись, это несправедливо!

Дима нервно дернулся.

— Ты мне, это, кончай тут сопли разводить! Дура, что вляпалась в какое-то дело… А теперь, чо, кранты. Не я, так другой тебя шлепнет.

— Отпусти меня, Дима! Я спрячусь! Далеко, меня никто не найдет и никто не узнает, что я жива, — я придала жалобную интонацию голосу. — А ты скажешь, что убил меня, получишь свой гонорар, и никаких проблем…

— Заткнись. — Голос стал злым. — Будешь тут вые…ться, я тебя враз пристрелю, поняла?

Для пущей убедительности он поднял пистолет с колен и наставил его на меня. Пистолет был большой, тяжелый — в марках я не разбираюсь, но глушитель я узнала. Один тихий звук, и меня нет.

Я прикрыла глаза со смиренным видом, стараясь изо всех сил выдавить слезу, чтобы она красиво скатилась по щеке из-под моих длинных, хоть и светлых ресниц.

Слеза, однако, и не думала появляться. Ну надо же! Я в последний месяц плачу так часто, так себя, несчастную, жалею, а тут, как назло, — ни слезинки! И это, можно сказать, перед лицом смерти!

— Пойми, Дима, — заговорила я дрогнувшим голосом, нервно сжимая руки и не поднимая глаз, — я жить хочу, я хочу любить! Мне только двадцать один год, вся жизнь еще впереди!.. Любить, рожать детей… Это жестоко, лишать меня…

Уф, даже слезы появились на глазах! Я замолчала, словно борясь с нахлынувшими рыданиями, думая только об одном: сколько еще минут осталось до прихода Джонатана.

Со стороны кресла не последовало никакой реакции.

Я подождала. Тишина.

Пришлось поднять красивые длинные ресницы со слезой и глянуть на убийцу Диму. Он самодовольно улыбался, крутя на пальце пистолет. Вид моего смиренного унижения ему льстил.

Я всхлипнула. Он молчал. Я шмыгнула еще раз носом. Улыбка его стала приобретать игривое выражение.

— А чо… Это… — прорезался, наконец, он. — Если хошь, давай… Перепихнемся пару раз, утешишься напоследок!

Я потеряла дар речи. Такого поворота дела я не ожидала… Надо же, какая широта души! Решил облагодетельствовать меня!

Кажется, я уставилась на него с таким обалдевшим видом, что он добавил:

— И мне, это, тоже … конпенсанция будет, что я с тобой столько чикался.

Я не находила слов. Я не знала, как реагировать, что сказать, как отвести еще одну опасность, нависшую над моей бедной головой.

— Я… я не могу… я…

— Ты ж не целка, в рай все равно не попадешь!

— А что, в рай только девственницы попадают? — тупо спросила я.

— А хрен его знает, я там не был, — хохотнул он. — Ну так чо, давай? Любишь, небось, это дело? — он постучал указательным пальцем по пальцу другой руки. — Соглашайся — поживешь еще полчасика, порадуешься. А то я тебя тогда прямо щас и пристрелю.

— А тебе что, полчасика хватит? — спросила я с вызовом.

Это было крайне неосторожно с моей стороны. Дима заерзал в кресле. Даже издалека было заметно, что джинсы его, в том месте, где вшита молния, забугрились.

— Я те чо, бля, только с пушкой управляюсь, по-твоему?

— Нет-нет, я просто пошутила, — заторопилась я, — ты что, шуток не понимаешь?

— Не понимаю, — отрезал Дима и снова навел на меня пистолет.

— Я ничего такого не имела ввиду… — лепетала я, осознав, что дело приняло совсем дурной оборот. — Я не хотела тебя обидеть…

— Значит так: или ты раздеваешься по-быстрому, и молча! — или я тебя щас пристрелю и оттрахаю твой тепленький труп. Выбирай.

О, у меня есть право выбора! Какой шанс!…

— Я думаю, что моему трупу, даже тепленькому, будет все равно… — произнесла я, холодея от собственной дерзости.

Я не договорила. Пуля жжикнула возле моего уха и влепилась в стенку позади меня. Мои руки нервно затеребили пуговицы ночной рубашки. Их было много, они были мелкие, мои пальцы плохо слушались. Голова тоже плохо работала. На вопрос: что делать? — разум глухо молчал.

Дима пожирал меня глазами, и даже в полумраке было заметно, как наливалось краской его лицо. Не от стыда, разумеется, а от похоти. В нем вдруг проступили кавказские черты и мой разум, который отказывался придумать что-нибудь дельное, занялся пустяками, а именно: доискался до объяснения факту, отчего это лицо «обольстительного брюнета» напомнило мне итальянский тип — Дима был, наверняка, наполовину кавказец. Говорил он, однако, без акцента, вырос, со всей очевидностью, в России…

Мне отчего-то представился провинциальный городок средней России, оживленный рынок, на котором торговцы из южных республик продавали фрукты и покупали себе женщин… Он, небось, и отца-то своего не знал. Обрюхатив какую-нибудь малограмотную деваху, светловолосую и пышную, кавказский мужчина отвалил к себе домой, к раздобревшей усатой жене и куче хорошеньких черноглазых детишек, оставив девахе пачку мятых-грязных базарных рублей и пару ящиков непроданных мандарин…

… Кто-нибудь может мне объяснить, как подобные размышления могут влезть в голову, на которую наведено дуло пистолета? Да еще и с глушителем. Да еще когда вас хотят изнасиловать, прежде чем эту голову разнесет на кусочки пуля? Непостижимо.

— Ты чо, бля, издеваешься, да? — нетерпеливо напомнил о себе Дима. — А ну, — махнул он пистолетом, — тащи через голову!

Я застыла. Мыслей не было никаких. Был только вопрос: на чем я выиграю больше времени — если буду сама раздеваться, или если буду упрямиться? Если я буду упрямиться, он может меня действительно пристрелить. Или придушить. Или ударить пистолетом по голове. Тогда я потеряю сознание, а вместе с ним — последние надежды на то, что голова сварганит что-нибудь вразумительно-спасительное…