Чтение онлайн

– Не думайте, что я жалуюсь, – воскликнул я, – если речь идет о деле, то так же готов идти на все, как и вы. Сначала я подумал, что вы просто заботитесь о безопасности моего бренного тела. Когда мне приступить к работе?

– Завтра утром. Я дам вам свои записи по делу Блэкмора, копии завещаний и показаний. Затем есть наши находки из «Нью-Инн», которые нужно просмотреть и обдумать. Не забудьте, у нас есть еще осколки очков, которые лучше попытаться склеить на случай, если нам придется предъявить их в качестве доказательства в суде. Это займет вас на день или два, вместе с некоторой работой по другим делам. А теперь давайте оставим профессиональные темы. Вы голодны, я тоже, и смею предположить, что Полтон приготовил что-то вроде ужина. Спустимся и посмотрим.

Мы спустились на нижний этаж, где предвкушения Торндайка оправдались. Нас ждал аккуратно сервированный стол и Полтон вносил последние штрихи.

В медицинской практике необходимо уметь в мгновение ока переключать свое внимание с одного набора симптомов на другой, столь же важный, но совершенно не связанный с предыдущим. Каждый раз, посещая пациента, врач должен внимательно изучить определенные показатели, но ему нужно выбрасывать их из головы, как только он переходит к следующему больному. Эту привычку трудно приобрести, ведь важный, удручающий или непонятный случай может завладеть сознанием и помешать вниманию, которого требуют последующие пациенты. Но опыт показывает, что эта способность незаменима и врач со временем учится забывать обо всем, кроме пациента, состоянием которого он занят в данный момент.

Моя первая утренняя работа над делом Блэкмора показала, что такая же способность требуется и в юридической практике. Также она показала мне, что у меня её еще нет. Ибо, пока я просматривал показания и копию завещания, образ таинственного дома на Кеннингтон-Лейн постоянно вторгался в мои размышления, а фигура миссис Шаллибаум неотступно преследовала меня – бледная, испуганная, чего-то ждущая.

По правде говоря, мой интерес к делу Блэкмора был не более, чем академическим, в то время как в деле об отравлении я был заинтересован лично. Для меня Джон Блэкмор был всего лишь именем, Джеффри – неясной фигурой, которую я не мог точно охарактеризовать, а сам Стивен – случайным знакомым. Мистер Грейвс, с другой стороны, был реальным человеком. Я видел его в трагических обстоятельствах, которые, наверное, предшествовали его смерти, и я унес с собой не только яркое воспоминание о нем, но и чувство глубокой жалости и беспокойства за его судьбу. Злодей Вайс и ужасная женщина, которая помогала ему, пособничая и, возможно, даже организовывая преступление, были в моей памяти живой и ужасной реальностью. Хотя я и не сказал Торндайку ни слова, но внутренне сожалел, что мне не поручили разбираться в деталях, связанных с таинственным мистером Грейвсом, и я вынужден заниматься сухим, чисто юридическим и совершенно сбивающим с толку делом о завещании Джеффри Блэкмора.

Тем не менее я добросовестно взялся за выполнение своей задачи. Я прочитал показания и завещание, не увидев ни единого проблеска света в деле. Я систематизировал и создал перечень всех фактов, сравнил свой отчет с записями Торндайка, с которых сделал копию, и обнаружил несколько упущенных мною моментов. Составил краткий отчет о нашем визите в «Нью-Инн» с перечнем предметов, которые мы видели или собрали. Затем я приступил ко второй части своей задачи – формулированию выводов на основе изложенных фактов.

И только когда я приступил к этому сложному делу, как осознал, что абсолютно запутался в изобилии подробностей. Несмотря на рекомендацию Торндайка тщательно изучить слова адвоката, и проигнорировав его слова о том, что я могу найти в них нечто весьма значительное, меня непреодолимо влекло к одному и притом, как я подозревал, ошибочному выводу – что завещание Джеффри Блэкмора было совершенно обычным, надежным и действительным документом.

Я пытался подвергать сомнению правомерность завещания с разных сторон, и каждый раз терпел неудачу. Что касается его подлинности, то она не вызывало сомнений. Мне казалось, что есть только два возможных аспекта, по которым можно было бы выдвинуть возражения, а именно: способность Джеффри составить завещание и возможность того, что на него было оказано незаконное давление.

Что касается первого, то несомненно – Джеффри был зависим от опиума, а это при определенных обстоятельствах может помешать завещателю составить документ. Но существовали ли такие обстоятельства в данном случае? Привела ли привычка к наркотикам к таким изменениям в психике покойного, которые могли бы разрушить или ослабить его рассудок? Не было ни малейших доказательств в пользу такого предположения. До самого конца он сам управлял своими делами, и если его жизнь и претерпела изменения, она все еще оставалась жизнью разумного и ответственного человека.

Вопрос о незаконном давлении был более сложным. Если его оказывал какой-то конкретный человек, то этим человеком мог быть только Джон Блэкмор. Несомненно, что из всех знакомых Джеффри, только его брат Джон знал, что тот живет в «Нью-Инн». Более того, Джон не раз навещал его там. Поэтому было вполне возможно, что на покойного могло быть оказано влияние. Но доказательств тому не было. То, что лишь брат покойного знал его адрес, не было решающим. При съёме квартиры Джеффри нужны были рекомендации, и он обратился к брату. А против версии о давлении говорило то, что завещатель сам принес свое завещание и попросил засвидетельствовать его совершенно незаинтересованных людей.

В конце концов я сдался, и, оставив безнадежную проблему, занялся фактами, выявленными в ходе нашего визита в «Нью-Инн».

Что мы узнали в результате нашего расследования? Было ясно, что Торндайк обнаружил что-то, что показалось ему важным. Но в каком отношении? Единственный возможный вопрос, который мог быть поднят: действительно или недействительно завещание Джеффри Блэкмора? Но его правомочность подтверждалась доказательствами самого неоспоримого рода, и казалось, ничто из того, что мы имеем, никак не относится к делу.

В реальности же все было не так. Торндайк не являлся мечтателем и не был склонен к выдумкам. Если имеющиеся у нас факты казались ему относящимися к делу, то я был готов это принять, хоть сам связи не видел. И, исходя из этого постулата, я приступил к их изучению заново.

Апартаменты покойного давали мне только одну зацепку – рамка с клинописью была перевернута. Но что это доказывало? Для Торндайка этот необычный нюанс имел какое-то особое значение. В чем же тут секрет?

Перевернутое положение не было просто случайностью, которая возможна, если бы рама стояла на полке или подставке. Она висела на стене, а крепление планки, привинченной к раме, подтверждало, что картина находилась постоянно в таком положении и никогда не висела в другом месте. То, что ее мог повесить сам Джеффри, было просто немыслимо, учитывая его познания в клинописи. Но если допустить, что она была закреплена в нынешнем положении каким-то рабочим при въезде нового жильца и висела в этом положении несколько месяцев, то странно, что Джеффри Блэкмор, будучи специалистом по клинописи, не заметил этого, а если и заметил, то не позаботился о том, чтобы перевернуть ее и повесить правильно.

Что это может означать? Если он заметил ошибку, но не потрудился ее исправить, это указывает на инертность и безразличие, чаще всего характерные для курильщика опиума. Но если предположить, что он находился в таком апатичном состоянии, то как это связано с завещанием, за исключением того, что оно не сообразуется со склонностью к мелким и ненужным изменениям, которые он проявил, переписав завещание. С другой стороны, если он не заметил перевернутое положение фотографии, то, должно быть, был почти слепым или не в своём уме. Фотография была более двух футов в длину, а символы достаточно крупными, чтобы их мог легко прочитать человек с обычным зрением на расстоянии сорока или пятидесяти футов. Очевидно, что он не был слабоумен, тогда как его зрение, по общему признанию, было плохим. Мне показалось, что единственный вывод, который можно сделать из всего этого, заключается в том, что покойный был на грани полной слепоты.

Но в этом не было ничего поразительно нового. Он сам заявлял, что быстро терял зрение. И опять же, какое отношение его частичная слепота могла иметь к завещанию? Полностью слепой человек вообще не может составить завещание. Но если у него было зрение, достаточное для того, чтобы написать и подписать завещание, то почему он не перевернул в правильное положение картину? Я вспомнил вопрос, который Торндайк задал портье: «Когда вы читали завещание в присутствии мистера Блэкмора, вы читали его вслух?». Этот вопрос мог иметь только одно значение. Он подразумевал сомнение в том, что завещатель полностью осознавал характер документа, который он подписывал. Однако, если он мог написать и подписать документ, то, несомненно, он мог и прочитать его, не говоря уже о том, что, если он не был слабоумным, он должен был помнить, что написал.