Чтение онлайн

– Ты не остановишься?

– Никогда.

– Подожди. Давай постоим минутку, – остановил меня Макс, – я спрошу, а ты ответь правду. Поклянись, что не соврешь!

– Обещаю. Да.

– Идет, – резко выдохнул он, словно собираясь выпить залпом стопку водки. – Если бы я не был твоим кузеном, у меня был бы шанс? Что ты выберешь меня, а не Костю? Представь, что мы не родня. Я здесь. Я ничего не забыл, помню тебя. Всю, – коснулся он моих рук, – люблю тебя… Всю.

– Максим…

– Да, люблю. Без шуток. Без приколов. Без пошлостей, вранья, притворства, игры, сценариев, уравнений. Если бы обещал быть самым верным, самым надежным, честным и нежным. Быть только с тобой. Навсегда. Не огорчать, поддерживать, гордиться, восхищаться и превозносить до небес… – сузились его губы, – и каждый прожитый день оберегать, ценить, благодарить судьбу за то, что ты рядом. Скажи, ты бы позволила пригласить тебя на свидание?

На самом деле один ответ у меня оказался припасен.

– Это был бы ад, выбирать между тобой и Костей. Настоящий коробок карманного ада. Я даже рада, что мне не нужно больше делать этого. – Два таких необыкновенных парня: и рядом, и нет. И со мной, и нет. – И да, – позволила я «безнадежно больному» верить в чудо, – я бы разрешила позвать меня на свидание.

– Спасибо, – ответил он, огибая мое лицо по дуге и целуя в щеку.

Чуть ниже, туда, где зарождалась улыбка.

Чуть дольше и нежнее, чем можно было.

Чуть горячее, чем мне следовало бы ощущать.

Отпустив мои руки, он окинул меня фотографирующим взглядом – потухшим, без искр и без задора. Так сто девяносто шесть дней назад я смотрела на Костю, желая им с Машей счастья.

– Будь счастлива, Кирыч.

Теперь он делал то же, что недавно сделала я, – желал счастья той, кого любил.

Дома я разложила на рабочем столе банковскую карточку на мое имя и сертификат на государственном бланке с голограммой на имя предъявителя с пропуском в любой университет страны. Скорее всего, чтобы получить такой второй, Макс заплатил сумму в пять раз больше, чем та, что была зачислена на карту.

– Но почему?.. – отбросила я сертификат и карточку.

Геката недовольно заурчала, спрыгивая с моих коленей.

Я смотрела на стену, куда полгода назад приколола фотографии и улики из забытого прошлого. Уставившись на снимки, я бегала взглядом по глазам тех, кто был на нем: голубые глаза Аллы, серые мои и чуть раскосые глаза Максима с восточной ноткой.

– Я не могу так чувствовать то, что нельзя. Не может мой пазл так мне врать! Это пазл, а не Алла! – снова посмотрела я на детское фото.

Через минуту из шкафа был вытряхнут рюкзак, а из него я вытрясла комок серого платья и военные ботинки, в которых была в тот день. Геката юркнула к одежде, принюхиваясь к знакомым запахам.

– Вот, Геката, это оно.

Коричневые пятна крови на слипшейся ткани платья, что сохранились после того, как дерево проткнуло плечо Максима.

Когда я схватилась за телефон в поисках лаборатории, где можно провести тест на родство, трубка завибрировала в руке входящим вызовом.

На экране отобразилось имя: Воеводин.

– Алло, – включила я громкую связь, не сводя взгляда с коричневых пятен подола, – здравствуйте, Семен Михайлович.

– Доброго дня, Кира. Говорить можете?

– Да, конечно. У вас хорошие новости или плохие? Пленку с камеры удалось спасти?

– Над этим работают, но уже известно, что запись сильно повреждена. Если повезет, в лучшем случае восстановят двадцать два процента. Или меньше. Эта запись – единственная улика в доказательстве принудительности… – не стал он говорить слово «убийства», за что я была благодарна, – преступления.

– Двадцать два, – вскинула я взгляд к потолку, – кто бы сомневался. Знаете, я тоже собиралась вам звонить. Я подумала и… я согласна на стажировку. На самом деле… очень этого хочу.

– Рад слышать. Очень рад. Нам пригодится ваш нестандартный аналитический ход мыслей.

– Это ведь не по блату? За меня никто не просил? – скользнул мой взгляд по белому конверту.

– Меня постоянно о чем-то просят. В чем могу – помогаю. Но за вас не просили. Нет. И как будущей коллеге скажу – врать не намерен. В нашем деле важны честность и доверие между напарниками.

– А можно мне тоже вас попросить?

– Слушаю.

– Сделать тест на определение родства, – решив, что без вранья, так без вранья. – Между мной и Максимом Воронцовым. Моя бабушка сказала, что мы кузены… но я… не знаю.

– Сомневаетесь?

– В моих пазлах мы сходимся целой картинкой. И его глаза… они восточного типа. Это очень сильный ген. Почему у Аллы не такие? И у его отца глаза без восточной нотки.

– Понял вас. Образец крови есть?

– На платье.

– Присылайте.

– Привезу. Закажите, пожалуйста, гостевой пропуск на Журавлеву.

– Закажу постоянный. До встречи в понедельник, Кира. Надеюсь, вы найдете себя на нашем поприще.

– У меня свои причины.

– Как у нас всех. А у вас целых две. До встречи.

Две.

Две причины.

Две погибших сестры, обстоятельства смерти которых будут мучить меня ноющим присутствием в глубинах генов до конца жизни.

Хорошо хоть себя не потеряла, может быть, удвоив силы. И сделали меня сильнее бабушка и мама с папой, Максим Воронцов и Костя Серый, Маша Зябликова и конгениальная Алла, но больше всех сделала я сама.

И обретенную силу никто теперь не отнимет.

На половину денег, которые как бы стали моим призом, я купила в Нижнем квартиру и сдала в аренду, чтобы все выплаты поступали папе. Я надеялась, что в оранжерее Аллы ученые найдут много полезного, ее исследования, одно из которых однажды поможет вылечиться маме.

Пыльцу с противоядием для Кости разделила на две части. Первую всыпала внутрь круглого шара-кулона, повесив на нитку из крапивы. Вторую половину спрятала в надежном месте. Кулон всегда будет на мне. Я сохраню его, но больше никогда не предложу Косте «вернуться». Не предложу ему вспомнить меня.

В моей коллекции кулонов появился и третий – тот, что подарила Яна перед первым школьным днем. Она сказала, что это безделушка на память о ней. Овальный медальон распахивался двумя створками. Со второй попытки я вырезала фотографии двух (не много ли двоек?) ставших для меня такими особенными людей – портреты Максима и Кости.

Пусть они будут уравнением, что не решить математикой, ведь чувства невозможно просчитать. Алла этого не знала. Любовь стала единственной наукой, не поддавшейся ей.