Чтение онлайн

Шум машинки действовал на меня гипнотизирующе. Костя все время сидел рядом и держал за вторую руку. Мне не было больно. Все было так, как он предупреждал. Это был тот вид дискомфортных ощущений, которые ты хочешь испытать, запечатлевая контуры собственной души, придавая им узнаваемую форму.

Нам с Костей наложили защитные повязки, попросив подойти через недельку.

– Через неделю уже буду в Нижнем. Нужно возвращаться. Восстановиться в школе.

– Все правильно. Бросать нельзя, – согласился Костя.

– А ты? – боялась я спросить его напрямую, как будет продолжаться наш роман, когда он останется в Москве или вернется в Калининград.

– Уверен, в Нижнем Новгороде кому-нибудь пригодится айтишник с запатентованной программой Умного дома и проектом прозрачных нанокамер.

– В Нижнем? Ты поедешь в Нижний?

– Я полечу куда угодно, Кира. Туда, где будешь ты.

– А если я взлечу к звездам?

– Значит, взлечу выше звезд.

Он припарковал машину около отеля, но, кажется, не собирался выходить. Не глушил двигатель и не отстегивал ремень.

– Увидимся завтра, – произнес он каким-то неестественно для него взволнованным голосом. – Я переночую в кастрюльном доме.

– А… здесь? Ты… разве не хочешь здесь?

– В отеле?

– Ну да, со мной. В номере.

– Нет…

– Нет?

– Ну то есть да. Хочу, конечно. Кира, но…

– Я этого хочу. Очень.

На всякий случай я немного зажмурилась, произнося:

– Я хочу, чтобы ты стал моим первым журавлем.

К счастью, он ничего не ответил, чтобы не вогнать меня в еще большее смущение.

Мы вошли в номер. Свет был погашен и не нужен. Пусть нас видят только звезды, наперебой подмигивая сквозь стекло.

Костя закрыл дверь, прислонившись к ней спиной и не решаясь проходить. Я подошла к нему и обняла, юркнув руками под свитер и нижнюю футболку. Кожа на его израненной осколками гранат спине походила на взбитую миксером глину с подсохшими на солнце буграми и рытвинами. Потянув, я сняла с него и майку, и свитер, скособочив очки. Он положил их на столик к телевизору. Опустившись к моей шее, глубоко вдохнул, прикасаясь губами к пульсирующей артерии.

В отражении зеркала татуировка сломанного журавлиного крыла опускалась с плеча к самым пальцам. Мастер изобразил на лопатке несколько обломленных перьев и торчащую кость. Я вела руками по выпуклым бороздкам. Споткнувшись о корягу на дикой части озера, когда внутри обморока я стала журавлем, эти рытвины я запомнила жутко горячими и красными. Ягоды кровавой бузины – так я подумала о них в тот момент.

Если бы Костя не закрыл журавля, птицу (или меня) разнесло бы на филе, крылышки и ножки. Если бы журавль не увел от взрыва Костю, его бы ни одна вшитая под татуировкой пластина не спасла. Поездка с ящиком гранат закончилась бы другим ящиком – с четырьмя стенками, дном и крышкой.

Переступив через брошенные нами вещи, я подошла к кровати. Растянула джинсы, стягивая их вместе с носками, и залезла под одеяло. Костя сел у меня в ногах и прикоснулся к ступне с шестью пальцами. Он дотрагивался горячими щекотными касаниями, пока я сдерживала истеричный хохот.

– Шесть.

Он обхватил горячей рукой окоченевшие еще на катке пальцы, словно держал какую-нибудь пятиграммовую пеночку с трепещущим под перьями сердцем. Как бешеная птица, под ребрами трепыхалось от его прикосновений мое сердце.

– Ледяные.

Костя растирал мои пальцы, чуть сдавливая. Приятно и щекотно. Пару раз хотела выдернуть ногу, когда он касался ступни. Его рука поднялась выше, останавливаясь возле криво заклеенных пластырей. Один пропитался бордовым. Вторая коленка была просто шершавой и красной.

– Мы ненормальные? – спросила я. – Ненормально влюбляться в ненормальность?

– Ненормально быть без ненормальности.

У меня краснели не только пальцы, но и щеки.

– Такой я увидел тебя. Настоящую. С того момента я больше не мог не думать о тебе.

– Момента? С какого?

Костя протянул телефон с включенной видеозаписью. В кадре я. В поезде. Я сидела у окна и перебирала пальцами по мелькающим за окном проводам, как по струнам.

– Алла сказала, ты играл на скрипке эту песню каждый день.

– Она связана с тобой.

– Надеюсь, не Алла?

– Нет, песня… Научи меня видеть свет, – прочитал он первую строку, – в темноте. Научи меня видеть сны о весне… в начале апреля.

– О весне?

– В апреле журавли возвращаются в заповедник Фрингиллы. Где бы они ни были, в один день и час встречаются там, на Куршской косе. Ты журавль. Мой шестипалый журавль.

– А ты мой… небоокий.

Его прикосновения замерли на коленях. Выше проходила граница одеяла, которую он не решался пересечь. Я опустилась на лопатки, и Костя лег рядом.

Мы повернулись на бок, лицами друг к другу. Приподняв одеяло, я накрыла нас обоих и прижалась к нему. Губы Кости легонько коснулись моего виска. Выдыхаемый мной воздух нагрелся, и я почувствовала запах его кожи. Раньше я не чувствовала ничей запах. Ни одного человека, чтобы не духи, не парфюм, не мыло или гель, а настоящий аромат плоти.

Чувствовать, что Костя рядом… как описать, что это было?

От его прикосновений во мне сжимались миллионы микроскопических пружинок: на кончиках пальцев, в волосах, на левом локте и правом ухе, возле ресниц, под переносицей, над пупком – всюду. Щекотки и щекотки давали всходы буйными ростками в ожившей саванне с приходом дождей. Рядом с Костей все становилось волнительным. Каждое микродвижение отдавалось во мне. Что-то осознанное, что-то непостижимое. Если бы живые клетки моего тела умели кричать, они бы пели «Аллилуйя».

Он был мной, я была им. Мы были серыми журавлями, которых Костя окольцевал во Фрингилле: небооким самцом и шестипалой самкой.

Губы Кости опустились вниз по щеке, к скулам и приблизились к моим. Его осторожные движения спрашивали, прежде чем сделать что-то, он пытался безмолвно узнать – согласна ли я.

Когда мы со Светкой болтали о первом сексе, который у нее к тому времени случился, она предупреждала: «Многого не жди! Обслюнявит! Пихнет, попав с третьей попытки, и от перевозбуждения все кончится за три минуты, а потом он завалится на тебя в носках, кряхтя и выдыхая перегар».