Чтение онлайн

– Что касается мемуаров Сипягина, то могу уверить вас, что я лично передал государю то, что получил.

Второй дневник Сипягина исчез навсегда. Было ясно, что руку к этому приложил сам государь, оставив его у себя. Прослышав о подозрениях касательно его персоны, Николай II как-то заметил, что поскольку Гессе был не в ладах с покойным, то представляется вполне возможным, что именно он и уничтожил этот дневник. Сказал он об этом в отсутствие дворцового коменданта.

А граф Шереметев был порядочным человеком. Он признался Витте, что после выяснения всех обстоятельств пропажи дневника министра пришел к определенному выводу.

– Какому? – уточнил Витте.

– Что тетрадку уничтожил сам государь!

После того как был издан Манифест 17 октября, Шереметев страшно оскорбился, что его любимый государь пошел на уступки оппозиции. Он приказал в своем дворце немедленно повернуть все портреты его величества к стене, чтобы не видеть его изображения. Самый большой портрет приказал отнести на чердак.

Удивительная метаморфоза произошла с генералом Ванновским, министром народного просвещения. Тот был старой закалки и ярый консерватор, но и он никак не мог ужиться с Плеве.

– В чем же дело? – спросили у него. – Ведь вы с Плеве оба строгие консерваторы?

– Но он такой махровый… Хуже не бывает!

Приняв министерство, Плеве сразу отправился в Харьков. По всей стране ширились крестьянские бунты и волнения – крестьяне требовали землю. Харьковский губернатор князь Оболенский ответил на них по-своему – он приказал произвести усиленную порку возмущавшихся и, чтобы его повеление выполнялось, лично ездил по деревням и наблюдал, как наказывают бунтовщиков.

Плеве не сделал ему внушения, а, наоборот, поддержал. Позже он даже выдвинул князя за инициативу в генерал-губернаторы Финляндии.

«Революцию надо душить в зародыше!» – говорил Плеве, но он не только боролся с революционерами, он устраивал и гонения на евреев. Как при графе Игнатьеве, так и при Дурново Плеве был одним из сочинителей всех антиеврейских проектов. При этом он говорил:

– Против них лично я ничего не имею!

Московский генерал-губернатор великий князь Сергей Александрович был честным, мужественным и прямым человеком, но имел две слабости, одна из которых состояла в его нелюбви к евреям, а вторая не имела никакого отношения ни к службе, ни к политике. В последние годы его правления в Москве прославился обер-полицмейстер генерал Трепов, который, как отмечали многие современники, и довел Первопрестольную до революционного состояния.

Принятые против евреев меры лишь накалили обстановку. Поскольку груда законов о евреях в России представляла собой смесь неопределенностей с возможностью широкого их толкования в ту или иную сторону, то на этой почве и происходили произвольные толкования, угодные властям. Так расцвело взяточничество.

«Ни с кого администрация не берет столько взяток, сколько с евреев, – писал граф Витте. – В некоторых местностях прямо создана особая система взяточнического налога на жидов. Само собою разумеется, что при таком положении вещей вся тяжесть антиеврейского режима легла на беднейший класс, ибо чем еврей более богат, тем он легче откупается, а богатые евреи иногда не только не чувствуют тяжести стеснений, а, напротив, в известной мере главенствуют, они имеют влияние на высших чинов местной администрации».

С существующими порядками пытались бороться некоторые сенаторы, но Министерство внутренних дел доносило государю на них, как на противодействующих администрации. Таких сенаторов не награждали, их переводили из департаментов, назначая новых, послушных, и вскоре Сенат толковал законы так, как это нужно было Министерству внутренних дел.

Между тем существующее положение революционизировало население.

Вникнуть бы Плеве в суть вопроса, как вник в него в свое время Александр II, но граф историей не интересовался и не любил философствовать, а тем более рассуждать. К тому же он не осуждал тех, кто науськивал толпу на евреев, и таким образом поощрял погромы.

Погромы бывали и в бытность министра Игнатьева. Потом пришел граф Толстой – погромы прекратились. Плеве не был строг в этом вопросе, и при нем разразились погромы, среди которых самый ужасный произошел в Кишиневе.

«Граф Мусин-Пушкин, генерал-адъютант закала императора Николая I, бывший тогда командующим войсками Одесского округа, рассказывал, что немедленно после погрома он приехал в Кишинев, чтобы расследовать действия войск. Описывая все ужасы, которые творили с беззащитными евреями, он удостоверял, что все произошло оттого, что войска совершенно бездействовали, а бездействовали они оттого, что им не давали приказания действовать со стороны гражданского начальства, как того требует закон. Он возмущался всей этой ужасной историей и говорил, что этим путем развращают войска.

Пушкин не любил евреев, но он был честный человек. Еврейский погром в Кишиневе, устроенный попустительством Плеве, свел евреев с ума и толкнул их окончательно в революцию. Ужасная, но еще более идиотская политика!..»

Нет, Плеве эти погромы не устраивал, но и не скрывал, что допускает, чтобы погромы носили антиреволюционный характер. Мировая общественность осуждала царскую власть. Плеве отстаивал, несмотря на это, свое мнение: пока будет революция, будут и погромы.

В Париже он встречался с еврейскими лидерами и говорил им то же, что и раввинам в России:

– Заставьте ваших прекратить революцию, я прекращу погромы и отменю стеснительные против евреев меры.

Ему отвечали:

– Мы не в силах; молодежь, озверевшую от голода и стеснений, нам не удержать. Если вы начнете проводить умную политику и проведете облегчительные в отношении евреев меры, наша молодежь успокоится.

Плеве порой забывал, что кроме евреев в революцию шли русские, малороссы, представители других национальностей, населявших империю. Шли, конечно, не от хорошей жизни. Он был умен и культурен, но в нем всегда брало верх полицейское начало, а это все портило. Он придерживался и полицейской силы, и полицейской хитрости, отсюда и его интерес к идеям жандарма Зубатова – разложить рабочее движение. Тем самым, полагал он, мы приблизим к себе фабричный люд, отдалив его от революционеров.

Интересно, что поначалу Плеве высказывался о затее Зубатова как о глупой и вредной, но потом, изменив свое мнение, привлек Зубатова в Департамент полиции и подчинил ему все охранные отделения. Уезжая однажды в отпуск, министр отпустил по делам и директора Департамента полиции А.А. Лопухина.

– Кто же у вас остается? – спросили министра.

– Зубатов, – ответил Плеве, – он справится.

В рабочем движении, организованном Зубатовым, черпал свои силы знаменитый священнослужитель Гапон, пропагандирующий социалистические идеи.

– Я знаю, – говорил Плеве, – меня когда-нибудь убьют.

Он усилил свою охрану. Он ходил окруженный полицейскими, и, когда ездил в карете, его сопровождали агенты на велосипедах. Ездили они так неискусно, что все передвижения министра обращали на себя всеобщее внимание.

Плеве полагал, что он – новатор, что велосипеды, привезенные из-за границы, его спасут. Он не думал, что, когда человек держит двумя руками руль, ему уже не до оружия! И был убит в тот день, когда ехал на доклад к царю, по обыкновению в карете, окруженной охранниками-велосипедистами. Революционер Созонов бросил под карету бомбу. Плеве был убит на месте, кучер – ранен. Портфель министра с докладом остался невредим.