Чтение онлайн

— Пойдем, милай, пойдем. Время кашу сеть.

Фонарик осветил Еврипида, вылезающего из-за доски почета с бачком в руках. Тот, словно ждал этого, скакнул на месте, будто для разгона, и, перекошенный тяжестью бачка, побежал по коридору.

Вохромеев довел Аверина до своей комнаты, у дверей которой топтался Диплодок Иваныч. Еврипид неподвижно стоял у вешалки, но по дрожащей тени помпончика было видно, сколь непросто дается ему эта неподвижность. Семен сидел на кровати и сосредоточенно барабанил ручонками по столу.

— Миски мыты? — спросил его Вохромеев сурово.

Семен промычал что-то и отвернулся. Вохромеев быстрым движением схватил его за шиворот и ударил ладонью по затылку. Изо рта карлика полетели брызги каши. Сторож назидательно поднял короткий указательный палец и, ничего не сказав, загремел мисками.

— Диплодок Иваныч! — провозгласил он через некоторое время.

Диплодок Иваныч принял миску, произнес значительно:

— Каша! — и с шумом, отдуваясь, зачавкал.

— Еврипид! — крикнул Вохромеев.

Старичок схватил миску, выдал антраша и поскакал в темноту холла.

— Замполит! — проорал Вохромеев и выставил в коридор руку с очередной порцией. — Комиссар, друг сердечный!

Аверин понял, что обращается сторож к нему, но, прежде чем взять миску, выдержал длинную паузу.

— Вот так-то! —- удовлетворенно сказал Вохромеев, когда он наконец взял миску.

Нагревшийся алюминий обжег пальцы. Аверин достал платок, перехватил им край миски.

— А Семену? — подал голос карлик.

— Семену хер соленый! — заржал Вохромеев. — Не заслужил нынче Семен каши. Его кашу отдадим Диплодоку Иванычу. Откушайте добавку, дорогой Диплодок Иваныч, надежа наша!

— Каша! — сладострастно сказал Диплодок Иваныч, уже успевший уничтожить свою порцию.

Каша была безвкусная, но не противная. Аверин ел медленно — положив в рот очередной комок, дул на пальцы. Он добрался до середины миски, когда Вохромеев начал раздачу чая.

— Чай остывший, со вчера остался, но зато каша горячая была! — продолжал кричать сторож.

Диплодок Иваныч и прискакавший из холла Еврипид вошли в комнату, чтобы взять кружки. Аверин поспешил, не желая стоять с миской один, и оконфузился: рис попал вдыхательные пути — он закашлялся. Согнувшись, он увидел сквозь слезы, застлавшие глаза, прямо перед собой перья на висках Семена, протянул ему миску и выдохнул между взрывами кашля:

— На, ешь!

— Не пошла впрок кашка-то, — подал из комнаты голос Вохромеев. — Диплодок Иваныч, стукните его по хребту, да легонько, ладошкой.

— Н-не н-надо!.. — промычал Аверин, машинально принимая от Семена вмиг опустевшую миску; кашель и в самом деле затихал.

Но Диплодок Иваныч не принял во внимание его просьбу. Левой рукой он развернул Аверина к себе, а правой звонко шлепнул между лопаток. Расслабленный, сосредоточившийся на кашле, Аверин подался вперед и выронил миску, которая с глухим стуком покатилась по полу.

— Хорошо! — сказал Диплодок Иваныч.

Аверин с удивлением обнаружил, что бронхи прочистились.

— На, промой горло, — протянул ему кружку вышедший в коридор Вохромеев и похлопал по плечу Диплодока Иваныча: — Молодец! Знаешь, кого ты спас? Нет, ты не знаешь, кого ты спас!

— Человека, — молвил Диплодок Иваныч.

— Смотри ты! — поразился Вохромеев его сообразительности. — Но не просто человека, а человека самого необходимого-разнеобходимого для грядущего общества. Во как я завернул! — Он подмигнул Аверину. — Этому человеку еще в темноте кружить, но к истине он придет, потому как Земля теперь хотя и плоская стала, но все равно осталась круглой. Парадокс называется. Блин, он что? — и плоский и круглый. А может быть, даже наоборот — не человек к истине, а истина к человеку придет, потому как блин у нас не простой, а шагреневый, сожмется до вот такусенькой, — Вохромеев с помощью двух толстых пальцев показал до какой, — малюсенькой точки и подвезет истину к человеку. Бери ее родимую и пользуйся на здоровье, как любимой девушкой. Но с умом, ох с умом надо пользоваться — девушки они, ого-го, ого-го...

Вохромеев неожиданно прервался и приложил ладонь ко лбу, как будто в глубоком раздумье. Аверин пил мелкими глотками холодный, отдающий плесенью чай и решал, что сейчас — вот сейчас, через минуту — уйдет отсюда, чего бы это ему ни стоило.

— Да, ребята, истина — это не хрен собачий. — Вохромеев как бы подвел черту под своим монологом.

«Шут гороховый», — подумал Аверин, все больше злясь на себя. Он вошел в комнату, поставил на стол кружку и вышел обратно уже в пальто.

— На планерке, значит, присутствовать не собираешься, — сказал Вохромеев. — Так не терпится поисками истины заняться? Зря. Видно, плохо я объяснял, что истина сама к тебе придет. Эх ты, комсомольцы — беспокойные сердца! Что ж, иди.

— Спасибо вам за ночлег и кашу, — сказал Аверин.

Вохромеев почесал за ухом.

— Семен, возьми фонарик и проводи замполита!

«Не может все так просто закончиться», — вертелось в голове Аверина, но они без всяких приключений оказались во дворе. К его удивлению, луч фонарика завяз в тумане — таком же густом, что и вчера. Рассвет еще только угадывался, и невозможно было определить, с какой стороны он придет.

Собака стояла у стены в той же напряженной позе. Свет скользнул по ней, и собака обернулась каменным львом с отбитой задней частью. Семен потянул Аверина за рукав, заставляя наклониться. Глаза у карлика были посажены так глубоко, что не разглядеть зрачков.

— Спустишься по ступенькам, как стоишь, и иди прямо, не сворачивай никуда. Дойдешь до ворот.

Аверин кивнул.

— Подожди, — удержал его за воротник Семен и шепнул: — Ты понравился...

— Кому?

— О! — Семен приложил палец к губам и отскочил; фонарик оставил в тумане тающий след и погас. — О-о-о! — донеслось до Аверина из темноты.

— Ну и катись к чертовой матери! — сказал Аверин и пошел к воротам, не веря, впрочем, что идет правильно.

Вскоре, однако, он шагал по уже знакомой бетонке. Его не покидало ощущение, будто провел он в обществе Вохромеева со товарищи не ночь, а много больше времени, и потому странно было идти все по той же дороге и вроде бы узнавать в туманном сумраке какие-то ее участки и даже торчащие над ровной поверхностью редкие камешки. Он вспомнил, что так и не попросил у Вохромеева свежих помидоров — хотя, конечно, хорош бы он был сейчас с помидорами, — и тут его поразила простая мысль. Непонятно, почему она не пришла к нему раньше. Ему не презирать надо этих сумасшедших, не брезговать ими, а завидовать их безмятежной, в сущности, жизни.

Аверин посмотрел вверх, где за светлеющим молоком тумана скрывалось небо, и сказал:

— Каша!

Померещилось, что звук, упруго отразившись от тумана, вернулся назад, и он крикнул, будто играя в чудной пинг-понг:

— Каша! Каша! Каша!

Господи, пожить бы немного, не думая ни о чем, отключиться от всего, чтобы все-все-все решал за тебя кто-то. По мере удаления от странного дома тамошняя жизнь уже не казалась загадочной, и страхи выглядели напрасными, и находилось всему объяснение, а собственное поведение представлялось суетливым, глупым и смешным, недостойным.