Чтение онлайн

Решение было подготовленным. Миссис Шипли следила за деятельностью Полинга по меньшей мере четыре месяца. В октябре 1951 г. она сделала запрос в Госдепартамент и получила документ о расследовании в отношении Полинга, включавший анализ материалов, собранных на него ФБР. В нем анонимный источник назвал объект интеллигентом-добряком, которого жена толкает на политическую арену. Тот же источник описал Аву Хелен Полинг как совершенно не смыслящую в политике, внушающую мужу, что «он является одним из трех величайших умов современности и что он не вправе лишать непросвещенных и невежественных людей своих руководства и возможностей» {753} . Для Шипли этот отчет стал веской причиной увериться, что Полинг коммунист {754} .

Но она не на того напала. Полинг увидел в отказе Госдепартамента отличный повод афишировать своеволие властей. 29 февраля он отправил письмо президенту Гарри Трумэну, который за четыре года до того вручил Полингу медаль «За заслуги», конкретно – «за исключительную доблесть и выдающиеся заслуги» во время Второй мировой войны {755} . Полинг попросил верховного главнокомандующего пересмотреть это решение и организовать выдачу паспорта. Он написал: «Я преданный и добросовестный гражданин Соединенных Штатов. Я никогда не совершал никаких непатриотичных или преступных деяний» {756} . Однако даже президент США не желал ограничивать абсолютную власть Шипли. Этакий Понтий Пилат, главнокомандующий ответил, что это в компетенции паспортного отдела. Шипли отвергла заявление, и Трумэн промолчал {757} .

Последовали протесты коллег, просьба президента Национальной академии наук – и наконец Полинг отправился к Шипли в Вашингтон. Они сидели по разные стороны металлического стола, и ученый объяснял, как важна эта поездка. Он заявил под присягой, что не является и никогда не был членом Коммунистической партии. Миссис Шипли осталась непоколебимой. 28 апреля, за несколько часов до вылета последнего самолета, который мог бы доставить его в Лондон к назначенному времени выступления, он получил телеграмму из Фогги-Ботто [54] , которая подвела черту в этом деле: никакого паспорта.

В Лондоне 1 мая 1952 г. Роберт Кори, пошатываясь и спотыкаясь на костылях, взобрался на трибуну величественного полукруглого лектория Королевского общества. Стоя под портретом короля Карла II, он прочел текст доклада Полинга, однако подал его сухо, неуверенно и без вдохновения. Кристаллограф Эдвард Хьюз из Калифорнийского технологического института, также выступавший от имени Полинга, был взбешен тем, как доклад был принят. По его словам, «англичане убеждали нас, что он не прав» {758} .

Европе нужен был Полинг, правый или неправый. Для международного научного сообщества он был еще более значительной фигурой, чем выглядел в США, где не только писал статьи в научных журналах, но и остро выступал в средствах массовой информации против действий американских властей и организовывал протесты {759} . Лауреат Нобелевской премии по химии 1947 г. Роберт Робинсон написал письмо в газету The Times, опубликованное 2 мая, в котором отчитал правительство США за этот удручающий, как он выразился, поступок. Чиновник Госдепартамента, работающий в американском посольстве на Гросвенор-сквер в Лондоне, дипломатической почтой отослал вырезку прямиком госсекретарю Дину Ачесону с сопроводительным письмом, в котором отметил: «Один этот случай приводит к явному и имеющему важные последствия ущербу государственным интересам Америки» {760} . Тема политической изоляции Полинга долго не сходила с первых страниц лондонских газет. По другую сторону Ла-Манша, во Франции, ученые выразили еще большее возмущение действиями Государственного департамента США. Более того, Полинга объявили почетным президентом II Международного биохимического конгресса, который должен был состояться в Париже в июле 1952 г. {761}

В Вашингтоне накал страстей соответствовал негодованию общественности в связи с тем, что власти не выпустили Лайнуса Полинга за границу. Своим конгрессменам написали по этому поводу столько граждан, включая видных ученых, что несколько членов Конгресса и Сената США, в том числе сенаторы Генри Лодж – младший и Ричард Никсон, которых трудно было заподозрить в симпатиях к коммунистам, потребовали от Госдепартамента объяснений. В интервью репортеру студенческой газеты Калифорнийского технологического института Полинг сказал: «Вся эта история, скажем прямо, дурно пахнет» {762} .

Миссис Шипли отказалась пойти на попятный. В докладной записке, датированной следующим днем, она издевательски заметила: «Как мне приходится соглашаться с учеными в научных вопросах, в которых они являются специалистами, так и им следовало бы соглашаться с Государственным департаментом в таком специальном вопросе его компетенции, как отказ в паспорте» {763} . Говорят, госсекретарь Ачесон удивился, узнав, что для граждан США, заявления которых Шипли отклонила, не существовало процедуры обжалования ее решения. Чтобы Госдепартаменту не попортили еще больше крови, Ачесон без шума распорядился предоставить Полингу паспорт ограниченного срока действия, чтобы он мог заниматься своими научными делами в Англии и Франции, коль скоро он подтвердил, что он не состоит в Коммунистической партии, хотя это и так было прекрасно известно {764} . Публичного заявления или извинения не было, и имя Ачесона не значилось ни в одном корректирующем документе, откуда следовало, что босс миссис Шипли взял над ней верх. 11 июля Полинг явился в административное здание в Лос-Анджелесе, где снова сделал письменное заявление под присягой, удостоверяющее, что не является и никогда не был коммунистом. Через три дня ему был выдан паспорт с указанием срока действия; 16 июля Лайнус Полинг вылетел в Нью-Йорк, оттуда в Лондон и 19 июля прибыл в Париж {765} .

Полинг и международное научное сообщество выиграли этот раунд, однако по большому счету понесли серьезный ущерб. На деле отказ в выдаче паспорта сыграл решающую роль в том, что Полингу не досталось открытие структуры ДНК {766} . Если бы ему позволили поехать в Лондон раньше, он, без сомнения, посетил бы Королевский колледж, а если бы он там оказался, Розалинд Франклин, скорее всего, показала бы ему свои новые данные. К маю 1952 г. она получила четкую дифракционную рентгенограмму В-формы ДНК с крестообразным расположением рефлексов, позволявшую отвергнуть предположение о трехцепочечной структуре, которого придерживались Уотсон, Крик, Уилкинс и Полинг, в пользу двойной спирали. Позднее Уилкинс признался репортеру Би-би-си: «Если бы той весной Полинг нагрянул в лабораторию Королевского колледжа без предупреждения, я бы точно не смог не показать ему все, что у нас было. Ведь это было бы как божественное присутствие. Мы бы сочли за высокую честь показать ему свои наработки» {767} .

Морис Уилкинс долго переживал из-за того, что стал третьим в открытии двойной спирали, но подлинно недооцененной фигурой в этом научном поиске оказался Эрвин Чаргафф. Он родился в 1905 г. в довольно обеспеченной еврейской семье в городе Черновицы (Австро-Венгрия). Во время Первой мировой войны Чаргаффы переехали в Вену {769} . Еще подростком Эрвин свободно владел пятью языками (греческим, латынью, французским, немецким и английским), хорошо знал историю, математику, литературу, музыку, немного физику и «естественную историю» {770} .

По пути в гимназию Чаргафф проходил по улице Берггассе мимо дома с табличкой у входной двери, сообщавшей, что здесь находится приемная доктора З. Фрейда. «Для меня это был пустой звук, – вспоминал он впоследствии. – Я и не слышал о том, кто открыл целые континенты души, которые, возможно, лучше бы не были открыты» {771} . В 1923 г. Чаргафф поступил в Венский университет, но выбрал не гуманитарное направление, а химию – науку все более влиятельную, сулившую хорошую работу. Отказавшись от стези книжника, Чаргафф и в устной, и в письменной речи широко пользовался аллюзиями и цитатами, отсылающими к разнообразным литературным, музыкальным и художественным произведениям, малопонятным рядовой публике, тем более что его разговор отличался центральноевропейским акцентом.