Чтение онлайн

Покинув кабинет врача, Уотсон поехал на велосипеде к дому, только что купленному четой Крик на Португал-плейс – кривой улочке с булыжной мостовой, вдоль которой выстроились узкие дома с неровными деревянными полами и мраморными каминами. Джеймс надеялся, что болтовня с Одиль поможет забыть о желудке {925} . Сначала они перемыли косточки Питеру Полингу, который был поглощен молодой датчанкой Ниной, помогавшей в доме Макса Перуца по хозяйству с целью изучения языка. Эта тема не успокоила боли Уотсона, и Одиль предложила обсудить фешенебельный пансион на Скруп-террас, принадлежавший француженке Камилле Приор, которую все знали и звали Поп. Эта предприимчивая профессорская вдова обожала устраивать всевозможные театральные и музыкальные мероприятия {926} . Чтобы свести концы с концами, она сдавала комнаты и преподавала английский язык девушкам-иностранкам, приезжавшим в Кембридж в поисках работы. Уотсон не стремился учить французский, но заинтересовался возможностью приглянуться Поп и попасть на ее знаменитые коктейльные вечеринки. Одиль пообещала позвонить ей и узнать, можно ли договориться об уроках. Перспектива познакомиться с новыми «объектами» очень обрадовала недужного Уотсона, и он пустился на своем велосипеде к себе в Клэр-колледж {927} .

Однако несварение заставляло Джеймса целыми днями оставаться в своем «номере», где он топил углем камин, натягивал одеяло на голову и погружался в размышления о ДНК. В помещении было необычайно зябко из-за очень холодного воздушного фронта, накрывшего большую часть Англии в начале декабря. Непогоду усугублял удушливый сернистый смог, возникавший из-за того, что в Британии для отопления использовали почти исключительно уголь {928} . Как-то раз у камина он в полудреме раздумывал, каким образом несколько цепей ДНК могли бы сплетаться так, чтобы это было красиво и желательно научно. В помощь ему у кровати высилась гора учебников, журналов и оттисков статей, в которых так или иначе рассматривалась взаимосвязь ДНК, РНК и синтеза белков {929} .

Оставалось еще пять лет до того, как Фрэнсис Крик сформулирует центральную догму молекулярной биологии о функции генов, описывающую, как в ядре клетки информация, закодированная в последовательности нуклеотидов ДНК, копируется с образованием РНК при помощи специальных ферментов транскрипции, а затем в цитоплазме клетки по этой РНК происходит трансляция – синтезируется соответствующая последовательность аминокислотных остатков, образующая белок {930} . Но уже в начале декабря 1952 г. Джеймс Уотсон записал кратко эту «формулу»: ДНК -> РНК -> белок {931} .

Уотсон вспоминал о своих мыслях того времени: «Имевшиеся тогда данные убедили меня, что ДНК – это матрица, по которой строятся цепи РНК. В свою очередь, цепь РНК – матрица для синтеза белка… стрелки обозначают не химические превращения, а перенос генетической информации от последовательности нуклеотидов в молекуле ДНК к последовательности аминокислот в молекуле белка». Уотсон прикрепил лист бумаги со своей «формулой» на стену над рабочим столом, словно нуждался в напоминании, после чего крепко уснул. Когда он проснулся от холода, пришло осознание того, что три слова со стрелками никак не заменяют структуру ДНК {932} .

С того момента, как Брэгг велел Уотсону и Крику бросить заниматься ДНК, прошел целый год. Уотсон считал этот приказ деспотическим, но был вынужден внешне демонстрировать послушание из-за своего низкого статуса приглашенного аспиранта. Крик, положение которого в Кавендишской лаборатории было более шатким, потратил этот год на завершение диссертации, расчеты белковых суперспиралей и построение карт электронной плотности гемоглобина. Их разговоры в Eagle и на совместных прогулках не сводились к ДНК, однако они не могли не обсуждать эту тему. Когда это случалось, они бежали в помещение № 103, где возились с моделями. Правда, как признает Уотсон, «Фрэнсис почти сразу же замечал, что рассуждения, на мгновение дарившие нам надежду, ведут в никуда» {933} .

Уотсону к тому времени наскучил вирус табачной мозаики, и ему нужно было куда-то девать избыток умственной энергии. Пока Крик разглядывал рентгенограммы гемоглобина и заполнял вычислениями страницы лабораторного журнала, Уотсон набрасывал мелом на доске схемы ДНК. Но из них двоих Крик обладал более развитым пространственным мышлением. Он мог как бы видеть биологические структуры в трех измерениях, словно они находились у него в руках, а не в голове, а Уотсон пока этого не умел.

Разочарование все разрасталось, но однажды в их «гнездо» № 103 заглянул улыбающийся Питер Полинг, уселся и беспечно закинул ноги на обшарпанный стол. Это было редкое явление, поскольку его трудовая деятельность в Кавендишской лаборатории была далека от образцовой. Брэгг был близок к тому, чтобы выгнать Питера, невзирая на громкую фамилию, потому что он больше тусовался, волочился за девушками и занимался греблей (будучи членом команды пятой лодки Питерхаус-колледжа), чем работал в лаборатории {934} .

Уотсон ожидал, что Полинг-младший начнет очередной монолог о своих последних амурных победах или сравнительных достоинствах девушек из Англии, Европы и Калифорнии, но оказалось, что не новое очаровательное личико стало причиной широкой ухмылки на лице Питера {935} . Он рассказал Крику и Уотсону, что только что, перекусив в столовой Питерхаус-колледжа, зашел в комнату для корреспонденции забрать письмо от отца {936} . Помимо событий в академической жизни, семейных дел и других местных новостей, Лайнус Полинг поделился известием, которого Уотсон и Крик давно опасались: он активно ищет структуру ДНК {937} . Можно себе представить, какая волна кортизола и адреналина залила мозг и тело каждого из них, готовя организм к стрессовой реакции. Полинг включился в гонку! Как, не выдав собственных секретов, выудить из Питера какие-нибудь намеки о продвижении его отца, что придало бы новый импульс их усилиям?

Уотсон, Крик и Полинг бросились по коридору и вверх по лестнице в комнату отдыха, где Перуц и Кендрю пили чай. Пока письмо ходило по кругу, вошел Брэгг. Само провидение завладело устами Уотсона, заставив его промолчать: «Никто из нас не стремился к извращенному удовольствию сообщить ему, что английские лаборатории вот-вот будут снова унижены американцами. Пока мы жевали шоколадные бисквиты, Джон попытался подбодрить нас, предположив, что Лайнус может ошибаться. В конце концов, он не видел снимков Мориса и Рози. Сердца, однако, говорили нам иное» {938} .

Недели две перед Рождеством Уотсону казалось, что в Пасадене спокойно. В праздники он позволил себе проникнуться наивной уверенностью, что, если бы в Калифорнийском технологическом институте назревало потрясающее открытие, он бы уже об этом прослышал, так что поехал кататься на лыжах в Швейцарию. Проездом в Лондоне он посетил Королевский колледж и сообщил Уилкинсу, что Полинг подбирается к ДНК и, возможно, скоро разгадает головоломку. (Это было за неделю до того, как 31 декабря Полинг отправил Рэндаллу своего рода уведомление о намерениях, то есть письмо, в котором сообщал о своем желании заниматься ДНК.) Уилкинса это, видимо, не взволновало, его больше занимало избавление от Розалинд Франклин. Жизнерадостный и беззаботный в той мере, насколько это вообще возможно для такого склонного тревожиться человека, как Уилкинс, он считал дни до того момента, когда Франклин наконец исчезнет из его жизни и ему можно будет без проблем заниматься ДНК {940} . Для полноты картины не хватало лишь старомодного отрывного календаря на стене.

Вернувшись в Кембридж в середине января 1953 г., Уотсон первым делом разыскал Питера Полинга. Тот сказал, что получил от отца письмо, датированное 31 декабря 1952 г., где сообщалось о гипотезе строения ДНК, которая скоро должна появиться в Proceedings of the National Academy of Sciences. В 1975 г. Питер рассказал, что Лайнус Полинг также написал об имеющемся у него препринте для Брэгга и спрашивал, не хочет ли сын получить экземпляр: «Я знал, что Брэгг разбирается в ДНК еще хуже меня и проигнорирует статью, поэтому ответил, что да, я хочу экземпляр» {941} .