Чтение онлайн

Коротким звонком Уилкинсу было не отделаться. Уотсон объявил, что собирается съездить в Лондон через два дня, 30 января, чтобы повидаться с Уильямом Хейсом. «Разумно, – решил он, – взять с собой рукопись Полинга, чтобы Морис и Рози ее изучили» {960} . Это давало им время обдумать и использовать полученные сведения. С молчаливого одобрения Перуца и Кендрю они всерьез брались за ДНК и были полны решимости выиграть, независимо от того, узнают ли об этом Уилкинс и Франклин.

Обменявшись с коллегами ободряющими жестами, Уотсон и Крик отбыли в паб Eagle, но он оказался закрыт до полседьмого вечера согласно Закону о защите королевства, принятому в 1914 г. и запретившему продавать спиртное в пабах с 14:40 до 18:30 {961} . Наконец двери заведения распахнулись, и они подняли тост за «неудачу Полинга». В такой вечер грешно было глотать пиво или цедить херес. Крик счел более подходящим напитком добрый шотландский виски, который они и взяли. Но им еще предстояла масса работы – самые важные, целенаправленные, творческие трудовые часы жизни. Уотсон понимал, как высоки ставки: в случае успеха он попадет в пантеон современной биологии, начало которому положил Чарльз Дарвин {962} . У барной стойки он отпил крепкого односолодового виски и молча объявил войну, хотя счет пока что был не в их пользу {963} .

Как могло случиться, что у Мориса Уилкинса оказались рентгенограммы ДНК, сделанные Розалинд Франклин? В 1990 г. Уилкинс, рассказывая об этом, защищался, но с оговорками:

В мемуарах, изданных в 2003 г., Уилкинс упомянул, что передача рентгенограммы вызвала у него горькие чувства: «Розалинд была так враждебна, что я не хотел ни о чем ее просить» {967} . Однако всего через несколько страниц он описывает, как, идя по главному коридору физического факультета, встретил Реймонда Гослинга и тот, протянув ему снимок № 51 Розалинд Франклин, сказал, что теперь, когда Франклин уходит из группы Королевского колледжа, он может владеть снимком и делать с ним что хочет. Уилкинс не мог поверить своим глазам: «[Снимок] был намного четче и резче первой четкой картины В-формы, которую Розалинд показала нам в октябре 1951 г., – той, которая так восхитила Стоукса и меня. На ней ясно, как никогда, был виден косой крест, свидетельствующий о спиральной структуре» {968} .

Воспоминания Реймонда Гослинга об этом важном событии тоже менялись со временем. В 2000 г. он объяснил: «Морис имел полное право на эту информацию. В Королевском колледже столько всего происходило до прихода Розалинд» {969} . Однако в 2003 г. изложение Гослинга стало неопределенным: «Я не помню, как ему досталось это прекрасное изображение. Возможно, его дала ему Розалинд, а может, и я» {970} . В 2012 г. новый вариант: поскольку Франклин вот-вот должна была уйти из лаборатории и не имела времени продвинуться дальше поверхностного анализа, который уже был выполнен, она решила отдать Уилкинсу негатив снимка лучшего образца В-формы. И потом Гослинг в какой-то день в январе 1953 г. нашел Уилкинса, чтобы отдать ему этот «прощальный подарок». Тот очень удивился и хотел убедиться, действительно ли Розалинд сказала, что он может распоряжаться этими интересными данными как ему будет угодно {971} .

Непросто нарушить гладь защитных воспоминаний. Тем не менее обращают на себя внимание несколько моментов. Почему это Франклин поручила своему ученику просто так отдать важные сведения далеко не самому уважаемому ею человеку во всем Королевском колледже? Если она собиралась из-за своего ухода отдать свои данные, то почему она не вручила их Джону Рэндаллу, ведь результаты труда аспиранта считаются собственностью руководителя исследовательского проекта, получившего грант?

Можно с уверенностью утверждать, что 2 мая 1952 г. Франклин сделала прекрасную рентгенограмму № 51. Для этого она тщательно вытянула из вязкого препарата пучок волокон ДНК тонким капилляром (нелегкая задача), больше сотни раз перенастроила тяжелую камеру для получения различных ракурсов и экспозиций, вынесла по меньшей мере сто часов воздействия высокого уровня радиации. И Уилкинс, и Уотсон всегда настаивали, что эти снимки сделал Гослинг, что формально верно, поскольку, будучи ее помощником, он выполнял много вспомогательной работы. Однако, как справедливо заметила сестра Розалинд Дженифер Глинн, есть большая разница между разработкой эксперимента и нажатием кнопки рентгеновского аппарата {972} . Не увидев ответ в кристально четком косом кресте на полученном ею снимке, Франклин отложила его в сторону и потратила следующие несколько месяцев на долгий анализ А-формы ДНК с помощью функций Паттерсона.

В первую неделю января 1953 г. Розалинд Франклин вернулась к интерпретации данных о В-форме. Ее лабораторные журналы свидетельствуют, что она много занималась как «влажной» В-формой ДНК, так и более сложной для интерпретации «сухой» А-формой, а также пыталась согласовать свои данные рентгеновской кристаллографии с правилами Чаргаффа, как-то расположить азотистые основания в структуре с фосфатными группами снаружи {973} . На 28 января 1953 г. был назначен ее прощальный семинар в Королевском колледже, где речь должна была идти об этих результатах.

Кому бы больше всех радоваться по поводу «прощальной церемонии» Франклин, так это Морису Уилкинсу. Но радоваться было не в его натуре. 21 января он послал Крику письмо с сообщением о предстоящем семинаре и колкостями в адрес Розалинд: «Давайте побеседуем после, когда воздух немного очистится. Я надеюсь, ведьмовские курения быстро развеются и перестанут застилать нам глаза. P. S. Скажите Джиму, что ответ на его вопрос "Когда вы последний раз говорили с ней?" – сегодня утром. Весь разговор заключался в одном произнесенном мною слове» {974} .

Сразу после доклада Франклин 28 января Уилкинс написал Крику о том, как угнетает его обстановка на работе: «Мне стало довольно тошно из-за выступления Розалинд. Бог знает, что станется со всем этим делом. [Она] говорила 1 3/4 часа безостановочно… и показала элементарную ячейку такого размера, что в нее можно было сесть, – но ничего в ней» {975} . В своих мемуарах Уилкинс немного украсил эти воспоминания. Он по-прежнему описывал выступление Франклин как «исключительно длинное и посвященное единственно ее предположениям о структуре А-ДНК – она вообще не упоминала В-форму». Он утверждал, что помнит лишь модель, которую она сделала из проволоки: «Без сомнения, все это было тщательно продумано, но для меня здесь не было ничего нового… угнетала мысль, что такой способный ученый, как Розалинд, прилагает столько усилий на движение в неверном направлении» {976} .

Последнее утверждение, подразумевающее, что Франклин ищет неспиральную структуру, опровергается или, во всяком случае, ставится под сомнение ее лабораторными записями, рассказами Уилкинса журналистам о ее докладе в ноябре 1951 г. и даже его собственными мемуарами, в которых он описывает обсуждение после доклада. Уилкинс, первым поднявший руку, спросил Франклин, как неспиральная структура согласуется с полученной ею четкой дифракционной картиной В-формы. Франклин в своей жесткой и уверенной манере ответила, что не видит проблемы: В-ДНК является спиральной, А-ДНК нет. В 2003 г. Уилкинс вспоминал, как удивил его этот ответ Франклин: «Меня ошеломил ее ответ, потому что тогда я впервые услышал, как она признает, что какая-либо ДНК может быть спиральной. Я еще сильнее удивился ее мнению, что В-ДНК спиральная, а А-ДНК неспиральная. Мне никогда не приходило в голову, что она может так считать». Его сильно озадачило и ее пояснение, что ДНК должна быть способна легко переходить из спиральной формы в неспиральную при изменении содержания воды: «Стоукс и я полагали, что если В-ДНК является спиральной, то и А-ДНК должна быть спиральной. Мы не были твердо убеждены в этом, но считали очень вероятным». Уилкинс допускал, что просто не понял Розалинд, потому что они говорили друг с другом словно на разных языках. Не удовлетворенный ответом, он просто сел. Под конец жизни он утвердился в мысли, что обсуждение доклада закончилось так: «Никто больше ничего не сказал о строении В-формы, но я полагаю, что, если бы аудитории была показана поразительная новая дифракционная картина, ее бы обсудили. Почему она ее не показала?» {977}