Чтение онлайн

В своих мемуарах Крик воспроизвел диалог, в котором призывал Уотсона оставить свои сомнения:

Крик: Почему не сделать модели с фосфатными группами снаружи?

Уотсон: Потому что это было бы слишком просто. (То есть тогда он мог бы построить слишком много моделей.)

Крик: Тогда почему бы не попробовать? {1041}

Наутро Уотсон пришел в лабораторию пораньше и разобрал самую уродливую модель с внутренним остовом, стараясь не повредить хрупкие детали. Следующие несколько дней он строил модели с сахаро-фосфатным остовом снаружи. В мастерской до сих пор возились с плоскими жестяными пластинками в качестве азотистых оснований, и приходилось еще по меньшей мере на неделю отложить манипуляции с ними {1042} . Передвигая фосфатные группы, Уотсон заметил, как легко изогнуть наружный «скелет», придав ему форму, соответствующую рентгенограмме. Структура с внешним расположением сахарных остатков и фосфатных групп прояснялась. Наиболее подходящий угол поворота спирали между двумя соседними азотистыми основаниями получался 30–40 градусов, откуда следовало, что если «скелет» снаружи, то имеющийся в данных рентгеновской кристаллографии повтор 34 A – это длина витка спирали вдоль ее оси {1043} .

Крик тем временем корпел над надоевшей диссертацией {1044} , завидуя занятому куда более интересным делом Уотсону, и все чаще отрывался от своих вычислений, чтобы взглянуть на модель. Жестяная башня Уотсона росла на глазах. Однако вечером в пятницу, 6 февраля, оба без малейших колебаний прервали работу ради выходных. В субботу была вечеринка в Тринити-колледже, а в воскресенье к Крику должен был приехать Уилкинс, что было согласовано за несколько недель до появления рукописи Полинга в Кавендишской лаборатории {1045} . Накануне Уилкинс в письме подтвердил свой приезд и пообещал рассказать все, что запомнил и записал из прощального доклада Розалинд Франклин {1046} . Для Уотсона и Крика это выходило очень вовремя.

8 февраля Уилкинс встретился с ними за ужином у Криков и сразу подвергся расспросам о дифракционной картине В-ДНК. Но Уилкинс открывал рот, только чтобы отделаться общими фразами или воздать должное стряпне Одиль. Они не добились больше того, что Уотсон уже знал {1047} . Тогда позвали Питера Полинга зайти попозже в тот же вечер. Оказалось, что, хотя Крик выслал Уилкинсу экземпляр статьи Полинга, тот ее так и не прочитал. Морису сунули текст и спросили, какие ошибки он в ней видит.

Уилкинс быстро разобрался и тоже заметил, что Полинг неверно поместил фосфатные группы в сердцевину спирали, как было и в злосчастной модели Уотсона и Крика. Он также обратил внимание на то, что нигде не указаны атомы натрия, тогда как кристаллическая ДНК, как ему было известно, содержит натрий. В ответ на замечания Уилкинса Крик удовлетворенно воскликнул: «В самую точку!» Позднее Уилкинс вспоминал: «Я заметил ошибку с гордостью школьника, который держит устный экзамен. Не было также никаких признаков того, что модель соответствует данным рентгеновской кристаллографии» {1048} .

Уотсон и Крик принялись уговаривать Уилкинса заняться построением моделей, чтобы первыми открыть структуру ДНК, иначе, как предупредил Питер Полинг Уилкинса, это почти наверняка сделает Полинг-старший. Уилкинс с прежним спокойствием и решимостью объяснил, что приступит к моделированию, как только Франклин уйдет из Королевского колледжа, то есть через несколько недель. Тут Крик и Уотсон, словно адвокаты, заманивающие в ловушку свидетеля противоположной стороны, задали вопрос, значивший больше, чем все их соблазнительные предложения: «Не будет ли Уилкинс против, если они начнут работать над моделями ДНК?» {1049} И, затаив дыхание, ждали ответа.

Пятьдесят лет спустя Уилкинс в точности воспроизвел свою реакцию на это: «Их вопрос показался мне ужасным. Сам я никогда не воспринимал науку как гонку, и особенно мне не нравилось думать, что они бегут наперегонки со мной… Не припоминаю, чтобы я раздумывал о возможности стать тем, кто открыл структуру ДНК, но мне не по душе было и уступать место Фрэнсису с Джимом». Очевидным выходом из такого затруднения было бы сотрудничество Королевского колледжа и Кавендишской лаборатории, однако до этого не дошло. Уотсон и Крик были уверены, что им хватает и данных, и таланта, чтобы добиться успеха, поэтому они не предложили объединиться. А Уилкинс ушел от темы, опасаясь неизбежных трений между лондонской и кембриджской группами {1050} .

Позднее Уилкинс в свойственном ему духе пояснил, что взял паузу для обдумывания более общего вопроса – о препятствовании прогрессу науки: «ДНК не частная собственность, каждый вправе спокойно изучать ее без чьего бы то ни было давления» {1051} . А Фрэнсису и Джеймсу, наверное, казалось, что время тянется бесконечно. Наконец прозвучал неторопливый ответ: «Нет, не возражаю». Вообще-то для Уотсона согласие Уилкинса не имело особого значения: как он признался позже, даже если бы Морис выразил неодобрение, они продолжили бы строить модели {1052} .

Уилкинс тотчас пожалел о своих словах. Он проиграл гонку за открытие ДНК в тот самый миг, когда великодушно разрешил Уотсону и Крику вступить в игру, и всю жизнь терзался из-за этого. Почему он сначала не посоветовался с Джоном Рэндаллом? Или, скажем, не позвал в тот вечер к Крику Джона Кендрю, старого друга и превосходного посредника? Кендрю наверняка добился бы справедливого договора. Впоследствии Уилкинс сетовал: «Я пришел в полное уныние и не мог этого скрыть. Я приехал в Кембридж, рассчитывая на беззаботное, приятное времяпрепровождение, и вот не осталось надежд. Мне хотелось лишь одного – вернуться домой, и Фрэнсису хватило такта не удерживать меня». Уотсон выскочил на улицу следом за ним и «выразил сожаление», к которому Уилкинс остался глух.

Уилкинс решил толковать все сомнения в пользу Уотсона и Крика, предполагая, что те хотят как лучше и не скрывают своих намерений, хотя они не поделились с ним никакими подробностями своих планов или идей {1053} . Но он ошибался.

Погода в Кембридже во вторую неделю февраля выдалась на удивление мягкой. Ощущение весны и задержка в изготовлении деталей для модели ДНК не способствовали рабочему настроению у Джеймса Уотсона. Хотя он каждое утро приходил в Кавендишскую лабораторию на час, а то и больше раньше Крика, являвшегося ровно в десять, его легкомысленность обеспокоила даже Крика, который и сам не отличался сосредоточенностью. Каждый день, перекусив в пабе Eagle, Уотсон отправлялся на теннисный корт {1055} . Один из его партнеров хорошо запомнил эти матчи: «Он нигде не учился играть, но действовал страшно энергично и, казалось, всякий раз заново изобретал игру. И он терпеть не мог проигрывать» {1056} . После тенниса Уотсон возвращался в помещение № 103, чтобы немного повозиться с моделью и умчаться к Поп Приор, точнее, к обитавшим там девушкам. На претензии Крика, что Джеймс даром тратит свое время, тот возражал, что дальнейшее изменение последнего варианта модели без решения проблемы азотистых оснований ничего не даст {1057} .

Иногда по вечерам Уотсон ходил в кинотеатр Rex Cinema, который кембриджские студенты считали «блошиной ямой» – так на британском сленге назывались самые низкосортные кинотеатры. Изначально в этом заведении был зал для катания на роликовых коньках, а к 1953 г. сделали зрительный зал. Там действительно было грязновато, зато дешево {1058} . Отдавая за билет шиллинг и восемь пенсов, Джеймс смотрел что придется – от шедевров Федерико Феллини, Витторио Де Сика и Жана Кокто до слащавого голливудского ширпотреба.