Чтение онлайн

Я проснулся, чтобы оттолкнуть хлеб, и увидел, что это Левка тормошит меня:

— Проснись… Что ты кричишь?

Потом во дворе снова стучали те самые копыта, что я слышал прошлый раз во сне. Я попросил Димку нагнуться, взобрался к нему на спину и стал наблюдать, что там происходит, у дома.

Я не видел солнца. Судя по сумеркам, которые сгущались во дворе, было уже поздно. Поляки возвращались с работы. В хлевах слышалось мычание коров. Женщины, видимо, загоняли скотину на ночь под крышу.

Как и утром, звенел колокол. Поляки быстро окружили стол и стали хватать алюминиевые ложки. Появилась девчонка с двумя ведрами кофе и убежала снова в дом.

Открылась и наша дверь. Камелькранц выпустил нас на несколько минут, велел вымыть руки и, издеваясь, коснулся ладонью своей щеки:

— А теперь идите «бай-бай»!

— Вот сволочь! — прошипел Левка.

Не думаю, что горбун понял эти слова, но вдруг с остервенением набросился на Левку, сбил с ног и начал топтать сапогами.

Димка оттолкнул управляющего и стал, сжав кулаки, между ним и Левкой.

— Только посмей!

Поляки перестали есть и, повернувшись к нам, смотрели во все глаза. Груня стояла у столба с побледневшим лицом, и я думал, что она вот-вот вскрикнет от ужаса. Отто, выпрямившись во весь рост, глядел на эту сцену и смеялся.

— Не смейте бить мальчика! — крикнул по-немецки один из поляков.

Все пленные начали что-то выкрикивать на своем языке, медленно шагая к Камелькранцу. И горбатый не решился ударить Димку. Он только погрозил нам плетью, приказав идти в амбар.

Мы снова легли спать голодные. Но когда стемнело и замок уснул, в нижней смотровой щели, как и вчера, прошептали:

— Приподнимите крайнюю половицу справа. Там хлеб и мясо.

— А ты кто? — тихо спросил я.

— Ваш друг, — ответил таинственный голос.

— Но кто?

— Скоро узнаете, — торопливо сказал человек, назвавшийся нашим другом, и убежал легкими шагами.

Одна доска в полу действительно легко открывалась. Под ней, у самой стенки, мы обнаружили два небольших сверточка: в одном — хлеб, в другом — мясо. И то и другое разрезано на три равные части. Определили и путь, которым таинственный друг переправил нам пищу: он просунул ее в отдушину, какие делаются под полом для вентиляции.

Я тщательно ощупал тряпки, скрывавшие продукты, но больше там ничего не было.

— Хоть бы бумажку какую написал, — проговорил я, уписывая еду.

— Наверно, боится… А вдруг записка попадет Камелькранцу или Птичке, — сделал предположение Димка.

Кто же все-таки он, наш неизвестный заботливый друг? Может быть, Груня? Больше никто ведь не понимает русский язык!

На следующее утро Камелькранц, придя в амбар, велел собираться на работу. Он швырнул нам три пары деревянных колодок и дал понять, что мы должны обуться.

Левка надел эту «элегантную» обувь и, притопнув, воскликнул:

— Вот мокасины, так мокасины, правда, Молокоед?

Он выскочил из амбара и, подняв вверх руки, начал отплясывать что-то вроде барыни или чечетки, громко пришлепывая дощечками по асфальту.

Поляки, уже собравшиеся у стола, смеялись и, переговариваясь, смотрели на Левку. Среди них была и наша красавица Груня. Она стояла, окруженная поляками, откровенно восхищавшимися ею. Услужливо, как настоящие рыцари, пленные бросались выполнять каждое желание русской девушки. А Груня, робкая и смирная, застенчиво улыбалась и все время смотрела на нас.

«Она!» — подумал я, вспомнив ночные визиты нашего доброго друга.

Луиза вынесла кофе и стала разливать его по тарелкам. Широкоплечий черный Копецкий, стоявший рядом с Груней, вытащил откуда-то табуретку и ловко подставил ее девушке. Она поблагодарила его взглядом и осталась стоять.

Откуда ни возьмись выскочил Камелькранц и ожег поляка плетью:

— Ты что разыгрываешь из себя рыцаря? Кто тебе разрешил унести табурет?

Я удивился бешенству горбуна: чем так не понравился ему Копецкий, который проявил уважение к Груне? Да и все поляки, видимо, были удивлены. Они переговаривались, пожимали плечами и смотрели во все глаза на Камелькранца. Только Груня, видимо, знала причину ярости горбуна: она побледнела и стояла, склонив свою милую голову.

Мне бросился в глаза высокий и бледный человек с отвисшими седыми усами, который, видимо, был коноводом. Нагнувшись к соседу, лысому, с черной бородой, широкой грудью и могучими волосатыми руками, он говорил ему что-то, кивая на нас.

— Сюда, сюда…

Что ж, пришлось стать около ямы, повернувшись к полякам.

— Господин Камелькранц! — не выдержал Левка. — А мы тоже хотим есть…

— Хлеб надо прежде заработать, — пробубнил горбун.

Мы отвернулись от стола, чтобы не видеть жующих поляков.

Солнце едва взошло, и, если бы не запах коровьего навоза, можно было бы сказать, что воздух напоен свежестью.

— Молокоед, как будет по-немецки «аромат»? — ехидно спросил Димка.

Я достал из-за пазухи словарик и отыскал в нем то, что требовалось Димке:

— Дер дуфт.

— Ви гут дуфтет! [96] — восхищенно подняв голову к небу, выговорил Димка.

— Шарм! [97] — воскликнул Левка.

Стоя перед навозной кучей, мы стали знакомиться с новыми словами, которые теперь входили в наш быт. Мы узнали, что хлев — это не что иное, как «шталь», двор — «гоф», сарай — «шуппен», а стадо — «герде». Неужели наш удел отныне только чистить гофы, пасти герды и жить в шуппен?

— Арбайтен! — вдруг крикнул Камелькранц, заставив нас вздрогнуть.

Поляки медленно подходили к углу сарая, выбирали себе лопаты и молча выстраивались перед воротами.

— Идите сюда!

Управляющий стоял около вороха лопат и протягивал нам три коротких заступа.

С лопатами мы подстроились к самому концу колонны. Горбун осмотрел ряды невольников, махнул рукой. Отто раскрыл ворота, и все вышли на улицу.

Никакой улицы, собственно, не было, а была только дорога, огибавшая большой дом с уже известными нам щитами на воротах, уходившая куда-то в лес. Поляки медленно двинулись вперед, сутулясь и волоча ноги. Мелкая пыль, лежавшая толстым слоем на дороге, медленно поднималась в воздух, и так как мы шли самыми последними, то глотали ее килограммами.

Колонна втянулась в лес. Под высокими желтыми соснами было прохладно и так хорошо пахло хвоей, что невольно вспоминалось наше житье в Золотой Долине. Сосны устилали бурой хвоей всю почву, на которой не видно было ни кустика, ни травки, ни валежника.

— Смотри, Молокоед, — толкнул меня Димка. — Кресты!

Влево от нас, на небольшой полянке, действительно, возвышалось много крестов. Одни уже почернели и наклонились, другие стояли совсем еще новенькие — наверно, недавно уложили под ними покойников. Против кладбища, у самой дороги, виднелась деревянная будочка, а в ней, склонив набок голову, застыла каменная женщина с ребенком на руках.