Чтение онлайн

— Их дуже, — оживленно подхватил Заремба. — Напевно полецели штурмовать Б эрлин. [102]

— Грюнберг горит! Грюнберг горит! — услышали мы радостный возглас на русском языке.

В щели нашего амбара бил яркий свет. Я попросил Левку стать у стены, влез к нему на спину и выглянул. Во дворе было светло, как днем. А по крыше замка металась фигурка женщины. Подняв руки, она грозила в сторону пожара кулаками.

— Ага, припекло! — кричала женщина по-русски. — Поджарило? Вытаскивайте скорее, что награбили у нас в России! Не вытащите, нет! Горите, гады!

Женщина взмахнула рукой, и я увидел длинные косы, свешивавшиеся с плеча. Груня!

Дверь амбара открылась, в нее втолкнули окровавленного Димку. Мы живо подсели к Дубленой Коже. Но он не отвечал на наши вопросы, а только стонал, сжав зубы.

Молодцы все-таки наши летчики! Стоило им всего несколько минут побомбить Грюнберг, и он горит уже несколько часов: Мы не видели города, но большие белые клубы дыма вырывались из-за леса, висели над ним плотной пеленой. Порывистый ветер доносил до нас приятный запах пожарища.

И как ни били нас гестаповцы, мы шли на работу радостные и веселые. Я обратил внимание на то, что и поляки стали словно другими: по дороге в поле они шутили, смеялись, оживленно разговаривали, так что Камелькранц начал хмуриться и несколько раз крикнул:

— Штилль! Штилль! [103]

— Что у вас, разве праздник? — спросил я Сигизмунда.

— Германия горит! — улыбнулся он, кивнув в сторону пожара.

С этого дня мы стали вроде героев. Поляки подкладывали нам свои порции пищи, считали за счастье потрепать по плечу: или пожать утром руку. Стоило Камелькранцу на минуту отлучиться, как вокруг немедленно собирались батраки и начинали выспрашивать все, что им хотелось узнать о нашей стране.

— А правда, что немцы в России снова наступают? — спросил меня однажды Юзеф.

— Откуда вы взяли? — спросил я со смехом, а у самого сердце покатилось куда-то вниз.

Оказалось, управляющий устроил побудку полякам раньше обычного и поспешил «обрадовать» вестью о новом наступлении на русском фронте. По словам горбуна, войска фюрера, собрав огромные силы, нанесли нашим войскам страшный удар под Курском, наши не выдержали и стали отступать.

— Еще он говорил о каких-то тиграх и пантерах, которых не берут русские пули и снаряды, — добавил встревоженный Сигизмунд.

— А вы ему и поверили? — весело воскликнул Левка. — Не родился такой тигр, который не свалился бы от русской пули… Правда, Молокоед?

Мучительная неизвестность и предчувствие чего-то недоброго не давали мне покоя весь этот день. Димка первый заметил мое состояние и встревоженно спросил:

— Ты думаешь это правда, Молокоед?

— А ты как считаешь?

— По-моему, все это — брехня Камелькранца. Ты видел, как подняли головы поляки после налета на Грюнберг? Вот он и хочет запугать пленных, чтобы у них не оставалось никакой надежды.

— Я тоже так думаю, — ответил я.

Когда после работы мы подходили к замку Фогелей, нас оглушила музыка, вырвавшаяся из репродуктора. На крыльце приплясывал Карл и бестолково орал:

— Ура, русским капут! Ура! Русским капут!

Во двор вышла сама баронесса и объявила:

— Я должна сообщить вам приятную новость. Наши доблестные армии разгромили русских. Теперь им уже конец. Шлюсс! Шлюсс! [104] Я думаю, это не всем понравится, — добавила фрау, пошевелив язычком и взглянув в нашу сторону. — Но надо смириться! Сам бог послал человечеству фюрера, чтобы сокрушить большевиков и установить на земле новый порядок.

В это время музыка прекратилась и диктор пролаял:

— Ахтунг, ахтунг! [105] Слушайте экстренное сообщение из ставки фюрера. Наступление на русском фронте продолжается. Немецкие танки, сломив сопротивление русских, мчатся на восток. Потери русских настолько велики, что генерал Гудериан сказал: «Все! Русские больше не оправятся. Путь на Москву открыт!»

Гробовое молчание царило среди поляков. Увидев страдальческие лица, я отвернулся, боясь встретиться с грустными взглядами. Из открытого окна кухни на меня пристально смотрела Луиза. Баронесса махнула ей рукой, и девчонка появилась во дворе с корзиной, доверху наполненной нарезанным хлебом. Потом она принесла два больших судка с супом и кашей. Такого изобилия пищи нам еще не приходилось видеть у Фогелей.

— Сегодня, — возвестила баронесса, — по случаю победы доблестных германских войск я даю вам праздничный обед. Прошу к столу!

Как ни были мы голодны и как ни соблазнительно выглядели настоящий суп с макаронами и гречневая каша, которых нам не приходилось есть уже несколько недель, после такого объявления Птички пища не лезла в горло. Я отодвинул тарелку. Левка и Димка — тоже. Поляки, глядя на нас, перестали есть.

— Почему никто не ест? — спросила, багровея, баронесса.

Все молчали. Тогда фрау приблизилась ко мне и, взяв со стола миску, выплеснула суп прямо в мое лицо.

Я скорчился от оскорбления и ожога. Мне казалось, что все мое лицо обварено и с него сползают клочья кожи. Но это были всего лишь вареные макароны.

— Как вы смеете?

Рядом с помещицей возникло взбешенное лицо Владека Копецкого, того самого, что ухаживал за Груней.

— Вы издеваться над мальчиком решили? — громко кричал Владек, переводя глаза с баронессы на Камелькранца, и, схватив свою миску с супом, хлестнул супом в лицо помещице. Немка взвыла, прижав ладони к своей заляпанной макаронами прическе, бросилась бежать в дом. Верблюжий Венок тоже затрюкал, но споткнулся, а в зад ему и спину баронессы летели комья каши. Из репродуктора слышался голос диктора:

— В последнюю минуту нам сообщили, что наступление успешно…

— Заткнись! — с ненавистью проворчал Левка и бросил в репродуктор камнем. Диктор поперхнулся и смолк.

— По хатам! — насмешливо скомандовал Юзеф и уже серьезно добавил: — Давайте спокойно отправимся спать, пока они не вызвали гестапо.

Скоро во дворе все стихло. Ни Камелькранц, ни Птичка не выходили из замка. Мы открыли дверь, и я вышел во двор.

«Интересно, где теперь Груня?» — подумал вдруг я, вспомнив, что не видел девушку во время ужина. Подошел к открытой двери женской каморки, позвал: