Чтение онлайн

Тем не менее аппарат ЦК все же добился своего, благо летом 1950 года туда поступила записка от заместителя министра заготовок по кадрам В.В. Немыкина, в которой «вскрывались» «серьезные недостатки и ошибки в деле подбора и расстановки руководящих кадров» в этом ведомстве. Выяснилось, что некоторые работники-евреи одного из заготовительных объединений министерства «ведут себя подозрительно»: «собираются в служебном помещении для чтения литературы на еврейском языке… ведут разговоры между собой не на русском, а на еврейском языке, организовали сбор денег… на венок артисту Михоэлсу… и глубокой ночью, втайне организовали посещение его могилы…». В результате в сентябре в ЦК принимается постановление «О недостатках в работе с кадрами в Министерстве заготовок», а в октябре Двинского освобождают от обязанностей министра. Ставший вакантным министерский пост занял тогда аж сам секретарь ЦК Пономаренко. Назначение этого весьма требовательного, но известного своей жесткостью по отношению к евреям чиновника свидетельствовало о том, что положение дел с кадрами в этом ведомстве было сочтено весьма серьезным. «Нейтрализованного от «еврейского влияния» Двинского, учитывая его прежние заслуги перед партией, вскоре назначили на почетную, но лишенную реальной власти должность заместителя председателя бюро при Совете министров СССР по сельскому хозяйству и заготовкам [1164] .

Основной удар в ходе чистки пришелся по среднему, наибольшему в количественном отношении слою еврейской элиты — управленцам, начиная с заместителей министров и далее по нисходящей, а также журналистам, профессуре, другим представителям творческой интеллигенции. Создавалось впечатление, что, расправившись одним махом в начале 1949 года с еврейской культурой и ее представителями, власть высвободила руки, чтобы теперь вплотную заняться ассимилированными евреями, которые подозревались ею в «сочувствии» буржуазным националистам. Именно эти, так сказать, номинальные евреи, несмотря на их почти полную оторванность от национальных корней, приняли на себя один из главных ударов в послевоенной кадровой чистке. Во многом прав оказался Г.П. Федотов, писавший в 1940 году, что «ассимилированное еврейство все еще еврейство, и враг сумеет распознать его». Не ведая о первопричине свалившейся беды, некоторые евреи апеллировали к высшим руководителям страны, чаще всего к Берии, о котором шла молва как о покровителе нацменьшинств. Вот что писала ему в ноябре 1949-го некая С.Р. Хляп:

В то время как одни евреи протестовали, другие, морально сломленные террором, который власть обрушила на головы «буржуазных националистов», пробовали идти другим путем. Самый простой и эффективный способ обезопасить собственное существование многие видели в смене национальности. Однако поскольку с конца 30-х годов сделать это официально для чистокровных евреев не представлялось возможным, некоторые из них, чтобы стать «русскими», вынуждены были прибегать к различного рода хитростям и ухищрениям. Такой путь был связан с немалым риском, так как если до войны евреям, изобличенным в самовольной смене национальности, грозил разве что средней тяжести нагоняй, то с конца 40-х это было чревато крупными неприятностями. Скажем, когда в 1938 году Хрущев (тогда первый секретарь ЦК КП(б) Украины) доложил в Кремль, что первый секретарь Днепропетровского обкома партии С.Б. Задионченко не украинец, как он сам себя представлял, а еврей и настоящая его фамилия Зайончик, Сталин воспринял эту информацию довольно спокойно». Правда, видимо, за «неискренность перед партией» Задионченко тогда понизили в должности до заведующего отделом обкома, но уже в начале войны ему было доверено руководство партийной организацией Сталинской области, затем — Башкирии, а потом Кемеровской области. В сентябре 1948 года его назначили первым заместителем министра заготовок СССР, однако в 1951-м в ходе антиеврейской чистки в этом ведомстве сняли и перевели на второстепенную должность в аппарат ЦК [1166] .

В аналогичной ситуации, имевшей место в начале 1948 года, действия властей были жестче и решительней. Тогда разоблаченный в сокрытии своего еврейства заместитель министра электропромышленности А.И. Товстопалов был немедленно снят с этой должности как «не заслуживающий доверия». Таким же образом в конце 1950 года поступили и с начальником главстройснаба Министерства жилищно-гражданского строительства РСФСР А.И. Слуцким. Причем при разбирательстве персонального дела последнего в КПК не было принято в расчет его объяснение, сводившееся к тому, что поскольку он принял православие еще до революции, то в соответствии с порядком, существовавшим в Российской империи, считал себя русским как бы на законном основании [1167] . Таким образом, если при царе евреи, чтобы избежать гонений, могли перейти в лоно государственной религии или эмигрировать из страны, то при Сталине они лишились этих возможностей. Создалась поистине тупиковая и парадоксальная ситуация. Множеству евреев, искренне уверовавших в сталинскую пропаганду объективной «прогрессивности» ассимиляции и в результате обрусевших, режим отказывал в формальном праве слиться с тем народом, с языком и культурой которого они полностью сроднились. Желая прояснить для себя такое явное противоречие, некто профессор Р. Белкин обратился в июле 1952 года к Сталину, видимо памятуя, что тот, будучи чистокровным грузином, отождествлял себя с русскими. Письмо содержало два вопроса к вождю:

Послание завершалось еще двумя вопросами-пожеланиями:

Это письмо попало в аппарат ЦК, где к его рассмотрению отнеслись серьезно, направив на экспертную оценку в академические институты философии и языкознания [1168] . На основании мнения академических специалистов чиновники ЦК в духе иезуитской казуистики разъяснили Белкину, что советские граждане не имеют права «произвольно изменять в официальных документах свою национальную принадлежность», пусть даже с нею их связывает только фамилия и отдаленное прошлое; только их детям от смешанных браков будет позволено сделать это, а кардинальное решение поднятой им проблемы произойдет после победы коммунизма во всем мире, когда в соответствии с учением марксизма-ленинизма отомрет деление людей на национальности. И еще один штрих: о содержании состоявшейся с Белкиным беседы сотрудники ЦК сочли необходимым доложить Маленкову [1169] .

В области идеологии (редакциях газет, журналов, издательствах, учреждениях культуры и искусства, гуманитарных академических институтах и т. п.) антиеврейский остракизм стал очевиден уже в ходе антикосмополитической пропагандистской кампании начала 1949 года. В наибольшей степени, по вполне очевидным причинам, он проявился в редакции «Правды» — центральном печатном органе партии. Там с 1 по 5 марта проходил изматывающий марафон партийного собрания, на котором обнаружилось, что в коллективе «свила себе гнездо группа в составе С.Р. Гершберга, Л.К. Бронтмана, Б.Р. Изакова, А.Э. Корнблюма, Д.Г. Коссова и некоторых других руководящих работников, которые активно поддерживали космополитов». Этих людей к тому же обвинили в групповщине, националистическом уклоне, связях с руководством Еврейского антифашистского комитета. Гершбергу, Бронтману, а также заместителю заведующего иностранным отделом Я.З. Гольденбергу (Викторову), в частности, вменили в вину «протаскивание» на страницы «Правды» «рекламных материалов» о «враге народа» Шимелиовиче. Организаторы партийного судилища, не пожалев времени, просмотрели старые подшивки «Правды» и установили, что начиная с 1939 года в газете было опубликовано 16 заметок с такими материалами. Под угрозой увольнения Гольденберг, который был взят в свое время на работу в «Правду» по рекомендации заместителя наркома внутренних дел и «друга детства» Г.Е. Прокофьева, вынужден был в конце концов покаяться в том, что не дал должного отпора «националисту» Михоэлсу. Правда, в свое оправдание припомнил, что когда во время войны Михоэлс как-то обвинил его в сокрытии еврейства с помощью псевдонима «Викторов», то он ответил, что тем самым не льет воду на мельницу геббельсовской пропаганды, и, в свою очередь, заметил актеру, что «из-за своего ущемления (национального. — Авт.)» тот играет только на еврейском языке, за что был назван «старым ассимилятором» [1170] .

Другой «правдист», Корнблюм, был уличен в связи с одним из «вожаков и идеологов буржуазно-космополитической банды» Юзовским, чью книгу «Образ и эпоха» «восхвалял» в рецензии, которую пытался опубликовать. Но, самое главное, Корнблюму не могли простить критику в адрес руководства литературного отдела «Правды» в лице писателей Б.Н. Полевого и В.М. Кожевникова. Последний, кстати, напомнил присутствующим на собрании, что Корнблюм является родственником (мужем сестры) драматурга В.М. Киршона, расстрелянного в апреле 1938 года. Возможно, что это заявление не минуло ушей Лубянки, так как через год Корнблюма арестовали, обвинив в преступной связи с группой еврейских националистов, «вскрытой органами» на Московском автомобильном заводе им. Сталина, где он работал до войны в заводской многотиражке, а потом в выездной редакции «Правды» [1171] .

Серьезные партийные взыскания получили международный обозреватель «Правды» Изаков [1172] и заместитель заведующего экономическим отделом редакции Коссов. Первый за то, что в 1948 году ходатайствовал вместе с другими об освобождении Л.3. Копелева. На второго же поступил донос от редактора газеты «Советское искусство» Вдовиченко о том, что он скрывает родство с американской журналисткой A.-Л. Стронг, которая в августе 1948-го с разрешения политбюро приехала в СССР, но в феврале 1949-го была арестована советскими властями и выслана как американская шпионка [1173] .