Чтение онлайн

— Не думай, что я не понимаю, что ты делаешь, Люси, — шепчет он мне на ухо. — Ответ — три, не считая жилета.

Тема отопления дома моих родителей старше, чем я. Единодушное мнение — дом плохо утеплен, радиаторы слабые, двойные рамы ужасающе не подходят по размеру, поскольку дом был куплен по дешевке у кого-то, кто совершал сделки по телефону, в середине семидесятых. Мои родители очень любят выгодные покупки.

Из широких каминных проемов, обещающих так много жара своими каменными накладками по обеим сторонам очага, несет холодом. Много раз за эти долгие годы я наблюдала, как гости, зайдя в гостиную, сбрасывали свои пальто и теплые свитера при виде потрескивающих от огня поленьев, однако остальную часть визита проводили, тайком, чтобы не обижать хозяев, напяливая одну за другой одежду. Иные же приходили, чтобы насладиться этим спектаклем. И, как мне известно, делали ставки на то, кто не выдержит первым.

Какой жестокий обман — тепло и уют негреющего огня, как брак без любви. Иллюзия комфорта. А от сознания, что надежды согреться нет, становится еще холоднее. Поэтому давным-давно мы научились сбиваться в кучу на двух диванах в гостиной. Этих тяжеловесных монстров я помню с самого детства. В порыве импровизации моя мама подкладывает под диванный матрас пару подушек, чтобы вернуть упругость изношенным пружинам. Но даже те, кто является счастливым обладателем пышных ягодиц, заметно вздрагивают, садясь на диван. Глубинная правда того, что Том окрестил «холодной войной», заключается в том, что мои родители исповедуют пресвитерианский взгляд на комфорт. Корнями он уходит в их детский опыт времен Второй мировой войны, и с тех пор они никогда не жили без строгого ограничения во всем. Несмотря на то, что отец клянется, будто он всю зиму не выключает отопление на ночь, после программы новостей в десять часов вечера тепло из батарей таинственным образом исчезает, сопровождаемое бульканьем и сухим хлюпаньем, а все вечерние омовения в ванной сопровождаются лязганьем зубов.

Со времени нашего последнего визита прошло почти шесть месяцев. Такой срок позволяет мне смотреть на моих родителей с непривычным бесстрастием. Я замечаю, что отец немного постарел и выглядит несколько более неказисто. Мать обрезала волосы, и теперь они висят неровными прядями вдоль края ее потертого воротника. Когда отец поднимает руку, чтобы обнять меня, я замечаю дырку в его джемпере. Длинные черные волоски торчат у него из ушей и ноздрей, как маленькие неподстриженные кустики.

Он надел галстук, чтобы угодить Петре, которая считает, что мужчина полностью одет только тогда, когда на нем галстук. Тем не менее, в сочетании с шапочкой это выглядит как еще большее издевательство. Конечно, как только я скажу ему, что она уезжает в Марракеш жить со своей прежней любовью, он избавится от потребности подшучивать над ней. Такие поступки он одобряет, хотя никогда не совершил бы ничего подобного сам. Как и мне, ему нравится быть ведомым.

Том собирается с силами, чтобы выдержать одно из фирменных рукопожатий моего отца. Из предосторожности он не стал снимать кожаные перчатки. Теперь он стоит рядом с тестем, возвышаясь над ним на полголовы, и кладет левую руку ему на плечо в попытке ослабить хватку.

Мать прячется где-то в глубине. По причинам, недоступным моему пониманию, она постоянно балансирует на грани домашней войны с Петрой. Я замечаю, что деревянный пол в холле покрыт лаком, но когда я передвигаю китайскую тарелку на каменном подоконнике, чтобы освободить место и положить туда ключи от автомобиля, отблески солнечных лучей врываются в дом и высвечивают слои пыли. Скорее всего, она поменяла простыни в спальне, но забыла почистить ванну. Кладовая, как обычно, набита старыми газетами, пластиковыми упаковками, которые она зачем-то хранит и не дает выбросить, и горами белья в черных мусорных пакетах, стоящих в том же самом месте, где они были во время нашего прошлого визита.

С тех пор как она познакомилась с моим отцом, будучи преподавателем в Бристольском университете, где до сих пор несколько раз в неделю проводит занятия на кафедре английского языка, и по сей день у нее всегда находится оправдание за пренебрежение домашней дисциплиной. Я, напротив, выбрала другой путь. Тот факт, что я оставила работу вскоре после рождения Джо, был источником недовольства моей матери, которая не могла поверить, что я бросила работу, которую очень любила, чтобы запереться дома с детьми.

— Ты собираешься стать домохозяйкой, — произнесла она с еле скрываемым отвращением, прикрывая дверь кладовой, чтобы Том не мог нас услышать. На лампе не было абажура, и сквозняк, которым тянуло из-под кухонной двери, заставлял лампочку слегка раскачиваться. На стенах вокруг танцевали тени, вызывая у меня легкое головокружение.

— Мама-бэбиситтер — более политически корректный термин, — поправила я ее. Я знала, разговор будет трудный. Ибо, несмотря на то, что моя мать исповедовала принципы либерального воспитания, она при любой возможности стремилась предписывать мне и моему брату, как мы должны жить.

— Дело в Томе, не так ли? — полу утвердительно спросила она. — Он хочет видеть готовую еду на столе, приходя домой. Он хочет превратить тебя в свою мать, заключить тебя в гарнитур-двойку.

С тех пор как она начала носить шерстяной свитер с воротником поло, надевая поверх него длинное платье с кричащим цветастым узором — такие кое-кто неодобрительно называет кафтанами, — я перестала обращать внимание на ее комментарии по поводу гардероба Петры.

— Мы не очень-то много усердствуем с вечерней готовкой, если только он сам не возьмет все на себя, — возразила я. — По сравнению со многими мужчинами он всегда готов мне помочь и знает, что со мной на домашнем фронте немало проблем.

— Ты критикуешь мой способ ведения домашнего хозяйства? — спросила она.

И я не могла не рассмеяться. По причине своего демонстративного презрения ко всему, что имеет привкус привязанности к дому, она всегда пресекала любые намеки на неудачи в быту.

Думаю, она воспринимала это как покушение на свое желание продолжать работать. Не имеет значения, сколько раз я повторяла ей, что тринадцатичасовые смены до половины двенадцатого ночи гораздо менее совместимы с воспитанием детей, чем ее собственные непродолжительные отлучки для чтения лекций о Д.Х. Лоренсе, — она по-прежнему возвращается к этой теме с обескураживающим постоянством.

Возвращение в дом, где ты выросла, вместе с мужем, детьми и свекровью на буксире — удовольствие сомнительное даже в лучшие времена. С одной стороны, теплая приязнь близких и повторение привычных ритуалов. Например, я помню, что нужно захватить с собой наверх скрепку, если хочешь принять ванну, для того чтобы вынуть потом затычку. Или что в шесть часов утра я буду разбужена шумом, производимым в спальне родителей отцом: он готовит утренний чай по системе «Тисмейд». Я знаю также, с какой силой надо нажать на кнопку унитазного слива. С другой стороны, воспоминания детства и юности вонзаются в душу, расталкивая друг друга и отбрасывая тебя назад во времени. Хотя главным образом они добрые, но беззащитность перед их властью бередит сердце. Ничего подобного не испытывают ни Том, ни дети, ни Петра, которые, по-видимому, воспринимают все с критической точки зрения.