Чтение онлайн

Цезарь Иванович закрыл глаза и кивнул так, словно кивнуть с открытыми глазами ему мешала природная стыдливость

– Да, верно.

– Тогда я попробую вам ответить, хотя не знаю, насколько я права, ведь мы касаемся чего-то интимного, затаенного в духовных исканиях нашего Председателя. Видите ли, любовь к плохой погоде связана с чувством грусти, печали, тоски и меланхолии, а он искал радости. Да, не мне вам напоминать, что грусть может быть очень светлой, поэтичной, возвышенной, но радость – выше. Она труднее дается, но она выше, выше. Для него она стала итогом всех исканий. Поэтому ему и открылось царство пресвитера Иоанна.

Мы еще долго говорили о радости, открывающей доступ в царство пресвитера Иоанна, вспоминали слова и поступки нашего Председателя, стараясь постичь их скрытый смысл. Иногда мы увлекались, спорили, перебивая друг друга, произносили пространные монологи и пылкие речи, но вдруг Цезарь Иванович сказал:

– Мы же не дочитали письмо.

Все разом замолкли и посмотрели на Гургена Багратовича, который держал в руках листки, исписанные характерным почерком нашего Председателя.

И Дядя Гурген прочел заключительные строки, в которых говорилось о том, что настанет час и наш Председатель призовет нас к себе, мы встретимся там, среди покрытых снегом гор, кедровых лесов и пронизанных солнцем отмелей, и будем с ним неразлучно.

И мы стали готовиться.

Прежде всего мы расплатились с нашими должниками: охранником, выпустившим меня из тюрьмы, и Иваном Федоровичем Скляром, столь радушно принявшим нас на постой (именно они-то и есть наши должники и уж никак не мы, хотя, казалось бы… но нет, нет, оба тюремщика должны нам гораздо больше, чем мы им). Каждому из них мы послали почтовый перевод на сумму, достаточную для того, чтобы обеспечить им безбедную старость. Затем в бывших торговых рядах на Болотной площади мы купили самую лучшую походную экипировку, добротную, отменного качества. Особенно нам понравились высокие ботинки на толстой рубчатой подошве, со шнурками, продетыми сквозь петельки, и белые гетры, шарфы, вязаные шапочки и всякие мелочи: денежных средств, которыми мы располагали, нам вполне хватило.

Путь предстоял долгий, и мы старались все предусмотреть, ничего не упустить – вплоть до рыболовных крючков и непромокаемого мешочка для хранения спичек. Взяли мы кое-что и из альпинистского снаряжения – веревки и ледорубы, ведь нам предстояло подниматься в горы. К упакованным рюкзакам пришили ярлыки с именами, чтобы в спешке их не перепутать.

Разумеется, все эти приготовления совершались в тайне: мы тщательно заботились о конспирации. Тем не менее хорошопогодники (я снова вынужден их так назвать) заприметили, что мы собираем рюкзаки, и повели себя так, как мы от них совершенно не ожидали. Вряд ли такое поведение можно назвать достойным: они стали осаждать нас, домогаться, допытываться, а не хотим ли мы сбежать (полагаю, что во всем этом виновата моя драгоценная супруга, некогда покинувшая меня, а теперь испытывавшая беспокойство при мысли о моем бегстве).

Мы дружно заверяли их: «Нет, что вы! Какое бегство! Как вы могли подумать!» Но нам не удалось развеять их подозрения, и по городку нашему снова поползли всевозможные слухи.

Да, рассадником злостных слухов опять оказались они, хорошопогодники, и вскоре мы убедились, что о нас судачат сплетничают на всех перекрестках. Да, да, и кухарки, и посудомойки, и мальчики-негры у дверей ресторана, и торговки на рынках. Для того чтобы скрыть наши истинные цели, мы были вынуждены возобновить собрания общества с заслушиванием докладов о плохой погоде, проведением прений и проч., и роль Председателя на них отныне принадлежала мне. Я же писал и отчеты, которые мы вывешивали на всеобщее обозрение в специальной застекленной витрине, изготовленной дядей Гургеном, покрытой морилкой и лаком.

Это слегка успокоило жителей городка и городские власти, и слухи о нас поутихли. Поэтому мы тоже успокоились и стали ждать обещанного призыва, - призыва нашего Председателя. Каждый день мы с замиранием сердца и радостным предчувствием заглядывали в почтовый ящик, надеясь обнаружить там заветное письмо. Хотя мы понимали, что Председатель мог призвать нас иным, неведомым способом, и поэтому были готовы ко всему, даже к разверстым небесам и трубному гласу.

Спрашивается, сбылись ли наши надежды? Открылась ли нам высшая радость? Конечно, я мог бы ответить на вопрос и рассказать, как однажды… но это тайна, поэтому поговорим лучше о погоде.

Я поднимаюсь сюда на башню ранним утром – триста тридцать ступеней по винтовой лестнице (перила сохранились отнюдь не везде), суживающейся кверху до штопора в бутылочном горлышке. Затем - невысокий порог и железная дверь с вздувшейся местами, отогнувшейся по углам, позеленевшей от времени обшивкой, намертво вросшими шляпками болтов и классически заржавленной скобой. Разумеется, дверь душераздирающе протяжно скрипит, когда ее открываешь (отрываешь от дверного косяка), но этот звук для меня мелодичен и приятен, словно звон колокольчика, созывающего на кормление красных китайских рыбок с вздымающимися опахалами плавников.

Мое безотчетное стремление – сразу сесть за стол, завладеть им как законной добычей, вплотную придвинуть к себе, подложить под ножку камушек, чтобы не раскачивался, окунуть в чернильницу перо и приняться за это письмо. Хотя, признаться, я не знаю, кому оно адресовано, – может быть, мне самому, и будет ли отправлено, поскольку сомневаюсь, есть ли в округе почта (разве что голубиная), и я ни разу не встречал здесь почтальона на велосипеде с клаксоном, почтительно приподнимающего фуражку перед знакомыми фермерами, их женами, гувернантками и кухарками.

Но стремление есть стремление… да, безотчетное, хотя я во многом прекрасно отдаю себе отчет. О, уверяю, прекрасно! Например, в том, как все вокруг удивительно соответствует моим потребностям и представлениям об удобстве, даже поскрипывающее кресло с мягкой подушечкой и похожая на кардинальскую шапочка, надеваемая мною во время служения… служения музам, как все отвечает моим вкусам и как мне хорошо на этой открытой, обласканной утренней свежестью террасе. Террасе с немного осевшим полом, выложенным каменными, кое-где потрескавшимися плитами, прихотливо обвивающими столбы цветочными гирляндами и шарами подстриженных кустов в глиняных рассохшихся кадках.

Между замшелыми плитами мелькают юркие ящерки с раздувающимся зобом, на двойные перила низкой решетчатой ограды, опоясывающей террасу по окружности, садятся райские птицы, роняя изумрудного цвета перья и оставляя легкие пушинки. И прозрачная сень из экзотических, благоухающих, дивных растений, поддерживаемых деревянной решеткой, не позволяет слишком припекать солнцу.

И не беда, что – если присмотреться, – райские птицы окажутся обыкновенными горлинками и голубями, воркующими от любовной истомы (но среди них есть и соловьи – хоть и серые, невзрачные, но скоро они запоют!), а растения – плющом или диким виноградом. Все равно они - необыкновенные, и мне среди них несказанно хорошо, тем более что на меня смотрят заснеженные великаны - небывалой голубизны горы, увитые понизу молочно-алым туманом и поросшие пятнистым, тигриной окраски бамбуком.

К тому же погода стоит восхитительная, и день обещает быть совершенно великолепным…

А если взять схваченную по окуляру золотым ободком подзорную трубу с фиолетовым мерцанием выпуклых стекол, то можно заметить, как среди бамбука прячутся пантеры, ягуары и леопарды. Хотя, собственно, они и не прячутся (это уж я так, по привычке), а свободно разгуливают, царственно выгибая спины, поскольку на них здесь не охотятся и сами они никого не преследуют, не выпускают острые когти, не рычат и не показывают с угрожающим рыком оскаленные клыки. Лишь тихонько мурлычут, как все кошки, и старательно вылизывают себя, прихорашиваясь и наводя столь неотразимую красоту. Кладут головы на колени отшельникам, сидящим перед своей хижиной на сухом бревне, и смотрят им в глаза с любовью и мудрым всепониманием, возможным лишь между зверем и человеком.